СВИНЬИ И БЕСЫ — М. О. Меньшиков1 min read

«Письма к русской нации». 1907 г.

Михаил Осипович МеньшиковИз растений Христос проклял только одно — бесплодную смоковницу. Из животных погубил плодовитых свиней, разрешив в них вселиться бесам. Из людей Христос предал проклятию только книжников, которые совмещают в себе бесплодие сухой смоковницы с почти механической производительностью свиней. «Горе вам, книжники!» — это сказано по адресу не народа и не аристократии, а тогдашней интеллигенции, того класса, что зарылся в священных книгах, поработился букве и в гипнозе слов утратил здравый человеческий смысл. Интеллигенцией еврейской тогда были фарисеи. Именно у них Христос отметил пороки книжной переначитанности: противное лицемерие прежде всего, предвзятость, мелочность, «оцеживание комара», соединенное с сумасшедшей надменностью.

Недаром наш пророк-писатель взял из Евангелия тему для своего знаменитого романа. Наша интеллигенция, современная Достоевскому, казалась ему стадом свиней, в которое по Божьему попущению вселились бесы. Следствием этой казни, согласно пророческой легенде, должно быть падение всего стада в море. Если настаивать на сближениях, то провал России под Цусимой напоминает до известной степени евангельское событие. На сцене Малого театра в Петербурге сейчас поставлена переделка «Бесов», ряд сценических иллюстраций, которые как бы напоминают еще раз, что у нас есть уже великое предсказание о русской жизни, но нет ушей, которые слушали бы его.

О переделке романа говорить излишне. Едва ли возможно переложить статую на музыку или музыку передать кистью художника. Хотя всякий роман по существу своему представляет драму, как бы рассказанную со стороны (например, хором в греческих трагедиях), но все-таки нечто существенное утрачивается и что-то чуждое привносится при переделке. Тем не менее пользу переделок нельзя отрицать, как нельзя отрицать значения исторических картин. Переделки выдвигают характерные стороны романа, подчеркивают их, дают стереоскопическую выпуклость типам. Воссозданные актерским талантом, герои Достоевского оживают на сцене. Попробуйте забыть капитана Лебядкина в превосходном исполнении г-на Михайлова. Театр заставляет плохих читателей доглядеть и дослушать то, что они пропустили в книге, заставляет не только познакомиться с великой вещью, но и заучить ее наизусть. Поглядев «Бесов» на сцене, тянет вновь перечитать это огромное произведение, а перечитать его значит вновь передать целое событие своей молодости, волнующее, заставлявшее когда-то сильно чувствовать и много думать.

Откуда бесы? Откуда умственное состояние, делающее неуравновешенных людей, особенно молодежь, такими несчастными, отравленными, озлобленными, преступными? Что заставляет этих студентов, гимназистов, интеллигентов всякого звания вести себя так плоско-глупо и так цинически-жестоко? Люди разного безумия, они действительно точно одержимы бесами. Они только носят человеческие обличья, на самом деле они — живые бесы, все эти Ставрогины, Шатовы, Кириловы, — бесы страдающие, как бы палимые адским пламенем. Сквозь иную ангельскую наружность, как у молодого Верховенского (г-н Глаголин), сквозит черный дьявол, но дьявол недавний, вселившийся вместе с какой-то книгой. Бесовский сомнамбулизм есть следствие нашептыванья, наговора, которым завораживают людей немые бумажные создания. Книги внушают редко нечто великое — ибо великое вообще редкость, — чаще же низкое и преступное, чем природа человеческая так богата.

Внедрение бесов в русское общество начинается в эпоху наиболее яркого развития свинства — в эпоху Тараса Скотинина и Простаковой. Это было в веке Екатерины, когда дворянство было освобождено от исторической службы своей и от многовековой трудовой дисциплины. Почитайте записки Болотова1. До Петра III, раскрепостившего служилый класс, крепостного права почти не существовало: оно было общим. И дворянин, и пахарь, и царь, по замыслу Петра Великого, были скованы до гроба государственной работой. Никому не разрешалось ничего не делать, никто — под страхом тяжелых кар — не мог быть паразитом общества. Более или менее просвещенные люди, как и глубокие невежды, были поставлены в одинаковые условия трудовой, деловой, производительной жизни, каждый по своей части. Что касается дворянства, то суровая служба в казармах начиная с солдатских чинов, непрерывная муштровка, экспедиции, походы, необходимость содержать войска в блестящем виде — ибо век был строгий — все это требовало от дворян большой работы. Кроме работы нужны была забота, внимание, тревога, а в случае войны требовался героизм, доходивший до смертных мук. Войны были частые, походы затяжные, многолетние. При скудости поместий даже недоросли и инвалиды не сидели праздными — приходилось добывать хлеб, то есть опять-таки работать. Мне кажется, это рабочее положение облагораживало тогда всех. При отсутствии тесной связи с соседним просвещением русскому обществу приходилось волей-неволей оригинально мыслить, приводить в действие собственный здравый смысл. Великое дело — думать творчески, и именно тогда складывался самостоятельный, национальный наш разум, сказавшийся в великой литературной школе. Но вторжение иноземцев все испортило. Петр III раскрепостил дворян, позабыв при этом раскрепостить народ. Коренному немцу хотелось видеть вокруг себя феодалов, и вот сто тысяч дворян были посажены на готовые хлеба. Тогда именно, мне кажется, и началось свинство русской жизни, подготовившее нашествие бесов.

В биологии есть закон: посадите на готовое питание жизнедеятельный организм, и он чрезвычайно быстро примет паразитный тип. Рабочие органы, как ненужные, атрофируются. Постепенно отмирают органы чувств и разума, уменьшается — до полного исчезновения — головной мозг, и организм в конце концов превращается в сочетание желудка и половых желез. Раскрепощение дворян и раздача им государственных богатств сделали обеспеченным тот класс, который для блага нации должен бы быть впереди всякого труда, в напряжении таланта и совершенства. Мне кажется, именно тогда подалась наша стародавняя культура. В «Бригадире» вы уже читаете, с каким презрением молодежь, понюхавшая Европы, относится к своей родине. Тут момент величайшего перелома в истории: аристократы, защитники страны, герои по профессии, каким-то колдовством начинают питать презрение к святыне, служение которой до этого составляло смысл их жизни.

Откуда пошло презрение к своей стране? Мне кажется, оно пошло от упадка своей собственной национальной культуры. Она была у нас, но погибла, задавленная новым ужасным для всякой культуры условием — паразитизмом аристократии. Все было недурно, пока работали вместе, пока страдали, верили, молились, пока в трагедии тяжелой национальной жизни упражняли дух свой до богатырской выносливости и отваги.

Господа Скотинины

Тарас Скотинин, Митрофанушка — сразу два поколения свино-человеков, занятых только желудочными, только половыми вопросами. Пусть наряду с ними еще возможны благородные типы: накопленная сила духа тратится не тотчас, — но уже значительная, может быть, преобладающая часть дворянства пала со своей служилой высоты. Чуть послужив, дождавшись чина поручика или корнета, дворяне выходили в отставку, ехали в родовые усадьбы, опускались в перины и пуховые подушки, толстели, брюхатели среди дворовых гаремов. От лютой скуки пили, ели, спали, зевали, кутили, доходили до беспробудного пьянства и непотребства. Ведь в самом деле все это было. Старики это еще помнят из живых воспоминаний, молодежь может прочесть миллион свидетельств, не оставляющих сомнения. Разве только огромные таланты вроде Пушкина и его школы не поддавались растлевающему влиянию крепостного свинства. Талант, как золото, не окисляется, не ржавеет в щелочах. Но огромное большинство посредственных, освобожденных от труда людей вырождались в известные гоголевские типы. Из них Тентетников, как немного позже Обломов, были еще самыми симпатичными. Вглядитесь пристально в этот класс: какая колоссальная в нем совершилась перемена! В петровские, героические времена гербом аристократии мог служить национальный герб — орел. Грозное, сильное, зоркое, подвижное животное, наблюдавшее с высоты за двумя материками и как бы двухголовое, — таков был старый русский аристократ, отстаивавший Россию. Но хищная птица в эпоху Екатерины как будто начала перерождаться в толстое четвероногое, которому только бы есть да спать. Как в том толстокожем, что наказал Христос, у многих обеспеченных людей высшая жизнь замерла, свелась к жратве. В широких кругах полупросвещенной буржуазии нашей, неправильно именуемой дворянством, в Скотинине, в Обломове погасло мужество, поникла вера, поблекло истинное благородство. Что касается Обломова, то он — подобно несравненному г-ну Верховенскому-отцу — кончает ролью содержанца у сердобольной женщины.

Заметьте, кому в «Бесах» принадлежит первая скрипка злодейства: сыну старого эстета и эпикурейца, сыну изящнейшей, строго выхоленной свиньи, если позволено сказать правду. Это родство знаменательно. Оно обдумано Достоевским, как страшный вывод его эпохи. Мистик и — как всякий мистик — символист Достоевский не мог не видеть, что нашествие бесов стало возможным лишь на почве полного маразма старых поколений, совершенной их неспособности отстоять культуру, которой, будучи представителями ее, они первые изменили. Глубоко обмещанившееся общество, утратившее все рыцарское, все сильное, все двигавшее на подвиг, непременно должно было сделаться добычей чужих идей, ибо утратило свои. Если народ безрассудно растратил древнее богатство духа, он непременно тянется к чужому богатству и делается рабом его. Чужое добро впрок нейдет, говорит умная примета. Чужой дух, чужие идеи действуют, попав в наше сознание, по каким-то своим законам и ради своих интересов. Принимающая их среда делается их питанием, их добычей, не более. Чем более рыхл и жирен класс, подвергающийся нашествию идей, тем более он благоприятен в смысле «питательного бульона» для заразных начал. Нигде так широко не распространился нигилизм, как в России. Это доказательство отнюдь не силы русского ума (как думают сами нигилисты), а признак слабости его. Сдается лишь то, что устоять не может, сдается бессилие и пустота. Сдается глупость: нужно заметить, что посаженное на даровые хлеба общество наше заметно поглупело в сравнении хотя бы с древнемосковским. Ум, когда делается лишним, отмирает. А зачем ум человеку в стойле? Опускаясь до свинства, русский человек приобрел своего рода моральную всеядность. Русскому человеку, упростившемуся до «желудочно-полового космополита» (выражение Щедрина), стало безразлично, свое ли чавкать или чужое. Чужие деликатесы он стал предпочитать родному хлебу. Чужие идеи, как бы они ни были нелепы, начали казаться умнее собственного и народного смысла. От свиней перейдем к бесам.

Психология бесноватых

Глядя с высоты, отлично видишь сущность драмы нашего времени. Она совсем не в том, в чем полагает ее молодежь, зараженная отрицанием. Молодежь думает, что идет великая мировая борьба между древним невежеством и новым, научным разумом. Молодежь думает, что наука внесла новое откровение и оно должно брать свои позиции приступом, не щадя никаких верований, никаких заветов прошлого. Все прошлое отметается как несуществующее, все настоящее заподазривается как нелепое. Единственной реальностью признается то, чего нет: мечта учителей, которых мысль сделалась идолом беспощаднее Молоха. Истина в будущем — вот центр современной трагедии. Подобно отшельникам-изуверам V века, нынешние безбожники отвергают царство мира сего. Подобно им, они ждут и жаждут нового Иерусалима, причем у социал-анархистов этот новый путь жизни ничуть не правдоподобнее описанного в Апокалипсисе. Мне кажется, это перемещение идеалов составляет своего рода мозговой сдвиг, род помешательства, свойственного временам упадка. Отвержение настоящего есть отвержение природы — вещь, по существу, сумасшедшая. Отрицайте царство мира сего, но оно ведь существует — вот беда. И когда оно, в строго определенный срок, сменится будущим, то в этот момент будущее станет ведь настоящим, не правда ли?

Ненависть к настоящему, предпочтение ему мечты считается признаком умственной силы, но в действительности это признак опасной дряблости ума. Наши анархисты, утописты, отрицатели заражены манией величия: они воображают себя умнее своей среды — на самом деле они гораздо глупее ее, и в этом вся их драма. В библейской мифологии эта тема давно исследована, именно в легенде о происхождении бесов. Сатаниилу показалось недостаточным его второе после Бога положение в мире. Он отверг существующее, он поднял первую революцию, окончившуюся для него столь плачевно. Части, пожелавшей равенства с целым, было доказано ее безумие. Вселившись в людей, бесы продолжают бунт против Создателя, но, в сущности, с тем же успехом. Как евреи в России, бесы требуют полноправия с Богом, равенства, хозяйских прав, не понимая, что это требование противоестественно, противно самой природе.

Не один разум, а два действуют в мире — в этом бесноватые не ошибаются. Но они глубоко ошибаются, полагая, что верховный разум принадлежит им. В действительности на их долю приходится низший, индивидуальный разум, и вот истинная причина их безумия. Мы все склонны думать, что мы — центр сознания, что все вращается вокруг нас. На деле есть некто огромный, неизмеримый, что поглощает нас и внушает свой вечный разум, — это историческое общество, к которому мы принадлежим. Если общество предоставлено самому себе, то в течение веков оно кристаллизует свое массовое сознание, выражая его в культе, обычаях, обрядах, законах, в поэзии, вере. Общество ощупью, путем непрерывного опыта вырабатывает свое отношение к миру и вещам. Это массовое сознание и есть верховное, твердое, прочное, подчиниться которому — высшее счастье. Великие характеры прошлого объясняются действием в старом обществе этого массового сознания. Отдельный человек тогда думал и верил, как все, и потому хотел, как все. Своей индивидуальной воле он имел стихийную, могучую поддержку и, двигаемый ею, шел бестрепетно ко всем целям. Но сближение человеческих обществ нанесло удар отдельным культам и культурам. Замкнутые, законченные до небесной ясности миросозерцания были разбиты. Системы мысли перепутались, обессилили, обесцветили друг друга, совершенно как разные цвета спектра при быстром вращении. Массовый разум всюду более или менее потерял свою обязательность. Он как бы выронил из своих объятий дремавшее индивидуальное сознание, и оно проснулось. Исчез верховный авторитет, и для каждого отдельного мышления стало все позволено, все возможно. Бесчисленные, крайне посредственные, подчас бездарные люди, освобожденные от гнета общего разума, почувствовали необходимость самим решать за себя. Вот тут-то и сказалась слабость каждой отдельной души в сравнении с великим старцем — человечеством. Отдельные сознания пустились умствовать вкривь и вкось. Поистине все разбрелись, кто в лес, кто по дрова. Каждому своя отсебятина стала казаться откровением. Именно величайшие-то мудрецы и думали не от себя. Они являлись лишь превосходными выразителями мирового опыта, верными собирателями заветов прошлого. Накопленный стихийный разум они открывали, как закрытую сокровищницу, и давали людям откровение не свое, а свыше. Пророки, философы, нравоучители органически, как стебель от корня, продолжали авторитет своей национальной культуры, и все величие их состояло лишь в ясности выражения.

Совсем не то другой тип ума, бесовский. Выпадая из развалин авторитета, индивидуальный разум делается бродящим. Он ни на чем остановиться не может. Как ковыль-траву, его подхватывает любое внешнее течение, любая модная доктрина. Он радикален во всем потому, что ни с чем не связан. Логическая машинка, которой ничего не жаль, которая работает и взад, и вперед, смотря по случайной позе. О, какое это беспокойное существо — посредственный мозг, освободившийся от авторитета! Он начинает выдумывать свою таблицу умножения, свою веру, свою мораль, и получается чепуха вроде знаменитого заседания у Виргинских. Кто такие эти интеллигенты, студенты, гимназисты, собравшиеся за самоваром решать проблемы мира? Мыслители они, ученые, поэты? Нимало. Все это мелкие чиновники, пролетарии, неудачники, молодые люди, почитавшие запрещенных книжек. Но может быть, эти запрещенные книжки написаны какими-нибудь великими людьми? Далеко нет. Великие книги во всех библиотеках тлеют в пыли, а читаются взасос тощенькие брошюрки да журнальная пасквиль. Как бы чувствуя свою вечную незначительность, живые бесы требуют равенства, бесы кричат о равенстве, бесы доходят до кошмарных злодейств вроде убийства Шатова. Болтающие языки их верно отражают сболтанное состояние душ. Растрепанная до рубища совесть, страшный упадок чести, веры, поэзии, великодушия — всего, что прежде звали божественным в человеке, — вот конечный результат крушения культуры и вместе с нею культурного разума, культурного авторитета.

Долго ли продлится нашествие на Россию этой чертовщины? Я думаю, очень долго. Не одна Россия, весь мир охватывается той же болезнью: расстройством власти — всякой власти, и прежде всего моральной. Исчезает сцепление в человечестве, химическое сродство. Элементы не хотят уже составлять системы, они хотят быть сами по себе. Может быть, мы накануне жидкого и даже парообразного склада общества. Когда земная поверхность покроется перемешанным населением, когда постепенно сольются (как отчасти в Индии) всевозможные расы, верования, языки, то общая смесь, может быть, выработает когда-нибудь крайне пестрое «единое стадо». Но мне сильно сдается, что такое стадо будет уже не человеческим обществом, а опять звериным.

14 октября

Михаил Осипович Меньшиков


1. Болотов Андрей Тимофеевич (1738-1833) — русский писатель, естествоиспытатель, агроном. Автор книг «О разделении полей» (1771) и «Жизнь и приключения Андрея Болотова…» (1870-1873).

ПлохоПриемлемоСреднеХорошоОтлично (3 votes, average: 5,00 out of 5)
Загрузка...

Оставить комментарий

В комментариях не допускается хула на Церковь, пропаганда ересей и сект, оскорбления авторов и участников дискуссии.

XHTML: Вы можете использовать эту разметку: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

 Подпишись на RSS

Рассылка новостей. Введите адрес электронной почты:

Наш информационный партнёр:

МолитвослоВ.BY

Поддержите наш сайт:

WebMoney: R373636325914; Z379972913818; B958174963924