ОСТАНОВИТЕ БЕГСТВО — М. О. Меньшиков1 min read

«Письма к русской нации». 1908 г.

Михаил Осипович МеньшиковБегство офицеров из армии необходимо остановить: сказать страшно, до какой степени увеличились местами некомплекты. В то время как в адской войне последней офицеры гибли тысячами — и не бежали, — сейчас, в мирное время, они бегут от каких-то условий хуже шимоз и пулеметов.

Выталкивает из армии не физическая, а нравственная сила, как и притягивает она же. Измените психологические условия офицерской службы — и бегство остановится. Сделайте службу интересной — и бегство остановится. Отодвиньте позор войны и верните почет, сделайте так, чтобы офицер не краснел в обществе и не чувствовал себя неловко даже в своем кругу, — и бегство остановится. Как это сделать? Конечно, панацеей всех военных бед была бы блестящая, победоносная война, но о ней не станем говорить. Будем, если можем, втайне готовиться к ней всеми силами, всей жаждой духа, сделаем ее мечтой хотя бы нескольких поколений, но пока не станем говорить о ней. Есть средства не столь волшебные, как победа, но все же очень серьезные, чтобы удержать армию от развала. Ибо бегство офицеров — ведь это мирная паника, дезорганизация, деморализация всей колоссальной народной силы, что называется армией.

Первое: нужно поставить во главе армии, на посту министра героя, военного генерала, а не штатского. Тут решительно необходимо знаменитое имя, уважаемое, если не обожаемое всей армией. Явись сейчас Скобелев (допустим чудо), с ним вернулась бы потерянная надежда, с ним взошло бы закатившееся солнце веры в себя. Увы, не сумели уберечь великого человека. Но хоть и несчастная война — все-таки она выдвинула ряд блестящих талантов или, по крайней мере, блестящих кандидатур на славу. В растерянном, злосчастном обществе нашем все время идут слухи и толки:

«Слышали? Говорят, Зарубаева1 назначают в министры». Или: «Есть слухи, что Гершельман2 приехал». Или: «Что же Мищенко?3 Ничего не слыхать о нем?» и пр. В бессвязных толках и спорах здесь, внизу, под олимпийскими тучами, чувствуется верный инстинкт народный, vox populi. Народ и общество хотят большого человека на большом месте. Хотят такого, кому каждый солдат от всего сердца отдал бы военную честь. Хотят представителя славы народной — героя.

Невидимое и неведомое, но какое чудесное это могущество — слава! Как тяготение, влекущее темные тела к солнцам, слава немногих притягивает к себе бесчисленные массы. Не только военные, но и все люди во все времена требуют авторитета, моральной власти, требуют блестящих точек, которые повергали бы в гипноз. На чем же основано самое существо власти, как не на очаровании? Чем иным может быть связана буйная воля народов, как не добровольным подчинением некоторым исключительным людям, над челом которых вспыхнул огненный язык славы? Скажут: слава обманчива. Перед войной мы имели знаменитого военного министра. Главнокомандующим имели героя, друга Скобелева. Что же вышло толку? На это я замечу, что слава и тут не обманула. Генерал Куропаткин4 приобрел славу как талантливый начальник штаба при гениальном полководце. Если бы поверили именно его славе, а не скобелевской, то генерал Куропаткин оправдал бы ее. Когда генерал Куропаткин был назначен главнокомандующим, в Петербурге ходила ядовитая фраза, кажется, Драгомирова: «А кто же в Скобелевы будет назначен при Куропаткине?» — до такой степени в сведущих кругах держалось убеждение, что генерал Куропаткин хорош только на вторые роли. Не слава Куропаткина обманула Россию, а наше неуменье разобраться в ней. Впрочем, знаменитость генерала Куропаткина все-таки принесла огромную пользу: если бы тот же генерал Куропаткин на посту министра не имел никакого имени, никакого обаяния, может быть, наша армия развалилась бы еще до войны и на войне не сумела бы сделать того, что сделала. Все-таки Россия верила в этого человека и выдвинула за десять тысяч верст миллион штыков. Что Россия оказалась с этой силой разбитой, виновата не военная знаменитость генерала Куропаткина, а кое-какие его штатские недостатки — трусость, не перед японцами, а перед петербургскими канцеляриями. Чернила сгубили храброго друга Скобелева, а не вражья кровь!

Итак, появление какого-нибудь знаменитого генерала во главе войск есть первая спасительная мера, чтобы остановить расстройство армии. Г-н Редигер5, как говорят, почтенный человек, но во всех отношениях незначительный. Никогда, ни при каких условиях он не обещает быть знаменитым, ибо вся карьера его в его возрасте выяснилась. Не боевой генерал — как он может быть вождем героев? Почти «не нюхавший пороха», не переиспытавший великих страстей под громом и хохотом смерти, что такое г-н Редигер со своими профессорскими лекциями, ведомостями, штатами, квитанциями etc, etc? У него, мне кажется, не может быть военной души, как не может быть у моряка морской души, если он не плавал достаточное время в морях, не переживал океанской трепки. Все почтенные познания г-на Редигера книжны. Как свеча на солнце, они мгновенно обращаются из света в тень, они бледнеют перед образованностью боевого опыта, совсем особого. Кому, скажите по правде, интересны ведомости и штаты г-на Редигера? Пусть они совершенно необходимы и кто-то, какой-то чиновник, должен этим заниматься. Но сила армии, сила духа — в интересном, а интересное есть талант, героизм, легенда, слава! Именно в мирное время, когда слагается сила войск, необходимо, чтобы первое место в армии занимал интересный человек. Ибо только такой в состоянии всех заинтересовать своим призванием, притянуть и вовлечь в службу обширный круг подчиненных лиц.

Кроме того, что г-н Редигер ничем не выдается, не имеет за собой ни подвигов, ни военного авторитета, за ним есть то отрицательное качество, что он иностранец. Как финский швед, он вдвойне человек нерусский, ибо у него в соблазнительной близости есть свое особое отечество, особая конституция, особое кресло в гельсингфорском сенате. Более чем вероятно, что г-н Редигер не мечтает об этом кресле: держать в руках армию великой империи заманчивее, чем быть сенатором игрушечного финляндского «государства», — но надо же вникнуть в наши народные интересы. Нельзя держать иностранцев на государственной службе, если это люди небольшого таланта. У больших людей есть внутренний могущественный, неодолимый импульс — призвание. Оно толкает человека на работу, тиранически заставляет доводить работу до совершенства. Остерман6, Миних7, Екатерина II были иностранцами, но они чуждой им России служили с превосходным рвением и успехом. Возможно, конечно, что они и любили Россию (в особенности что касается Екатерины, здесь выросшей). Талант привязывается к работе, как к родине своего духа. Спрашивается, есть ли тот же двигатель у посредственных или даже не слишком даровитых иностранцев? Конечно, нет. Они остаются посредственными тружениками, их энергия не может не подавляться постоянным сознанием, что они чужие в стране. Я совершенно понимаю обрусевших инородцев — те еще сойдут за русских. Но можно ли допустить, чтобы немец, считающий себя немцем, поляк, считающий себя поляком, швед, считающий себя шведом, служили русскому национальному и государственному делу с тем же чувством ответственности и жалости за свою землю, как коренные русские? Извините, я этого психологически не допускаю. Самые порядочные, самые добросовестные немцы, поляки, шведы, евреи, если они не враждебны к России, все же не могут не чувствовать себя равнодушными к ней. Представьте себя на службе в Германии, или в Швеции, или в Польше. Неужели вы искренно служили бы этим странам, сознавая, что искренняя служба соседям идет во вред вашей собственной народности? У нас когда-то это понимали, теперь перестали понимать. Прежде понимали, что отдавать жизнь свою можно лишь за нечто священное — за «веру, царя и отечество», а не за оклад и чин. В службе государственной опирались на собственный дух народный, на национальное чувство. Теперь же во все ведомства открыли настежь двери именно для тех национальностей, которые наиболее нам враждебны. Показалось бы странным внедрение каких-нибудь португальцев, испанцев, итальянцев в нашем военном или дипломатическом ведомстве. Но открыли широкий доступ не названным сравнительно безвредным народностям, с которыми мы никогда не воевали, а тевтонам, полякам, шведам, с которыми мы вели тысячелетние войны и ненависть которых к России в иных случаях объяснима лишь наследственной враждой. Говорю: в иных случаях, совершенно допуская исключения, даже блестящие исключения. Но правило, вечное правило, установленное природой, то, что враги суть враги, что чужие люди суть чужие люди и предпочесть их равнодушие своей собственной народной заинтересованности — огромная, прямо гибельная ошибка.

Нейтралитет в армии

Я понимаю, что этот вопрос крайне деликатен и что касаться его нужно бережно, щадя не только искренние, но даже фальшивые самолюбия. Но надо же как-нибудь подойти к важному вопросу и попытаться остановить на нем внимание общества. Вопрос грозный, самого трагического значения. Отчего бегут офицеры из армии? Почему служба, казавшаяся прежде столь почетной, потеряла способность заинтересовывать, привлекать к себе? Почему в такой опасной степени понизился интерес к военному делу? В числе очень многих других причин, которых я коснусь особо, позвольте указать и эту — слишком неосторожное допущение в армию (и флот) чужого, инородческого элемента, равнодушного безотчетно, без всякой измены, но и без того, что противоположно измене, — без глубокого чувства народности и почвенной связи с ней. Неужели ровно ничего не значит факт, что в составе нашего военного управления только 25 процентов русских? Именно:

военный министр — финн (лютеранин);

начальник главного штаба — немец (правосл.);

начальник главного военно-судебного управления — поляк (лютеранин);

начальник главного интендантского управления — поляк (лютеранин);

начальник главного управления казачьих войск — немец;

помощник начальника главного инженерного управления — немец, и только в главном артиллерийском управлении и главном военно-медицинском управлении начальники — русские. 

Я не называю фамилий — не в них дело. Затем вникните в следующие цифры:

из 12 командующих войсками — 6 инородцы;

из 28 корпусных командиров — 17 инородцы;

из 116 бригадных командиров — 45 инородцы;

из 230 командиров полков — 80 инородцы;

из 58 начальников штаба дивизий — 11 инородцы;

из 28 начальников штаба корпусов — 11 инородцы; 

из 77 командиров гвардейских полков — 40 инородцы;

из 28 корпусных интендантов — 9 инородцы.

То есть из 635 начальственных в армии должностей 235 заняты некоренными русскими людьми. Более трети самой важной руководящей, вдохновляющей власти в армии у нас занято людьми, для которых в большей или меньшей степени должна быть чужда Россия. 

У нас боятся открытой измены — продажи, например, секретных планов, или отступления, когда нужно наступать, или сдачи, когда нужно держаться крепко. Но есть нечто менее уловимое, но не менее пагубное, — это военный нейтралитет, военное безразличие, военное равнодушие там, где необходимо горячее участие и увлечение. Я боюсь, что чрезмерное количество инородцев, пробравшихся в армию, задолго до отдельных — конечно, редких — случаев измены, может внести в войска ту охлаждающую, роняющую дух стихию, которая называется «посторонним элементом». Будем рассуждать просто. Все знают, как бывает весело и интересно в обществе, где все свои, где все связаны долговременными преданиями родства или дружбы. Но представьте, что в такое общество входит треть или более трети чужих людей, хотя бы чрезвычайно корректных, умеющих держать себя. Как быстро непринужденность сменяется натянутостью и как становится скучно оставаться в таком обществе. Мне кажется, одна из существенных причин бегства офицеров из армии — засилье инородцев, совершенно невольно понижающее дух офицерского быта. В особенности бывает неудобно, когда начальники части — инородцы. Начальники — хозяева своей части. На них лежит нелегкая роль — сделать пребывание в ней интересным. Начальник обязан добиться авторитета среди подчиненных, он обязан воодушевить офицерское общество, втянуть его в живое дело, привить влечение и страсть к нему. Но это, мне кажется, совершенно невозможно вне патриотизма, вне исторических преданий, вне самого разума войны — служения своему народу до отдачи жизни. Скажите, за редкими исключениями, способен ли необруселый немец, или патриот-поляк, или патриот-швед на то, чтобы увлечься русским военным делом и увлечь им русских офицеров? Я сомневаюсь в этом. Слишком большими должны быть актерами эти господа командиры. 

Родной язык, родная вера, родная история… Как хотите — помимо крови, которая Бог весть у кого какая, — неужели родное не составляет могущественной моральной силы? Неужели национальность — ничто? Я же думаю, что мы только и гибнем, что от пренебрежения этой основной силой духа — народностью. Понаблюдайте любую военную часть, где внедрились инородцы. Холодно и скучно там. Что-то неуловимое отлетает из лагеря, где треть командиров — чужаки. И песни солдатские как-то иначе звучат, и все повадки службы — ученье и развлеченье — все не то. Инородцев недолюбливают солдаты. Нелюбовь эта разделяется безотчетно и офицерами. Еще в качестве товарищей инородцы, обыкновенно «корректные», бывают недурными сослуживцами. Только скучноваты они и холодноваты. Держатся кружками, своей компанией. Гораздо лучше инородцы в качестве подчиненных (они поддаются дисциплине лучше русских), но всего хуже как начальники. Нередко они напускают в часть, вместе с похвальной требовательностью, такой формализм, такое бездушие, что служить становится одна тоска. Военная служба преимущественно перед всеми держится на идеализме, совершенно бескорыстном, на поэзии дела, на той священной религии патриотизма, без которого солдат — пушечное мясо. Драгомирову приписывают фразу о «святой серой скотине». Она характеризует отношение к армии не русских (вроде Суворова или Скобелева), а инородческих генералов. Мне кажется, химически чистые иностранцы вроде Миниха, Грейга, Барклая де Толли и пр. были бы гораздо выгоднее для армии, чем инородцы. Во-первых, химически чистые иностранцы не могли бы занять 37 процентов начальственного состава: слишком ясной показалась бы опасность такого внедрения. Во-вторых, химически чистые иностранцы принимались бы исключительно из отличных офицеров и для роли лишь инструкторов, не более. Свои же, несколько подкрашенные в русские цвета иноземцы начинают прямо вытеснять русских, нимало не превосходя их ни талантами, ни знанием, ни даже энергией. В теперешнем бегстве из армии, как и из флота, чаще видишь русские фамилии. Инородцы остаются. Русские бегут. Равнодушие первых позволяет им уживаться с какими угодно порядками. Живая любовь к отечеству, наоборот, делает унижение военных сил нестерпимым.

Чтобы остановить бегство офицеров из армии, необходима целая система мер, настойчиво проведенная. Но прежде всего из армии следует изгнать тот нейтралитет к России, который устанавливает инородческое засилье. Равнодушная армия умирает как армия. Как равнодушный оркестр уже не есть оркестр, заслуживающий этого имени, так и дружина воинов, утратившая интерес к войне, — ни в каком случае это не войско. Для восстановления нашей поникшей армии, как и флота, нужно выдвинуть одушевленных русских людей, людей-патриотов, которые сумели бы внести с собой утерянное теперь чувство любви к отечеству и народной гордости.

Россия чрезвычайно много обязана иностранцам своею старой военной славой. Но в старину мы, как теперь японцы, брали чужое искусство войны, чужие орудия, чужую тактику и т. п., оставаясь сами хозяевами добытого материала. Принимали в небольшом количестве и людей, но исключительно талантливых, как Барклай, Дибич, Багратион и пр. В небольшой дозе каждый яд — лекарство, в значительной — причина смерти. Петр и Екатерина брали от Европы все, что могли, но в состав власти допускали исключительно русских людей. Засилье немцев, поляков, шведов стало слагаться позже. К эпохе Ермолова русским талантам уже казалось тяжело и оскорбительно это засилье, и они с горькой иронией просили «производства в немцы». И вот какая сложилась линия нашей судьбы: до эпохи Ермолова Россия гремела победами, с тех же пор быстро начала разучиваться побеждать. Наконец — при 25 процентах русских в высшем военном управлении — знамена тысячелетней державы, угрожавшей двум материкам, совсем поникли.

Михаил Осипович Меньшиков


1. Зарубаев Николай Платонович (1843-1912) — русский военный деятель, генерал-адъютант, генерал от инфантерии. Командующий 4-м Сибирским армейским корпусом. Участник русско-японской войны. С 1905 — помощник главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа. Член Совета государственной обороны. В 1906-1909 — генерал-инспектор пехоты. С 1909 — командующий Одесским военным округом. 

2. Гершельман Сергей Константинович (1853-1910) — русский военный деятель, генерал от инфантерии. Участник русско-турецкой войны 1877-1878 и русско-японской войны. С 1906 — командующий войсками Московского военного округа, а с 1909 — командующий войсками Виленского военного округа. Автор книг «Нравственный элемент под Севастополем» (1897), «Нравственный элемент в руках Суворова» (1900), «Нравственный элемент в руках М. Д. Скобелева» (1902).

3. Мищенко Павел Иванович (1853-носле 1917) — русский военный деятель, генерал-адъютант, генерал от артиллерии. Участник русско-турецкой войны 1877-1878, кампаний в Средней Азии в 1880-1881, в Китае в 1900-1901, русско-японской войны. В 1908-1909 — командующий войсками Туркестанского военного округа и наказной атаман Донского войска. Во время Первой мировой войны командовал 2-м Кавказским корпусом (1914), 31-м армейским корпусом (1915-1917).

4. Куропаткин Алексей Николаевич (1848-1925) — русский военный и государственный деятель, генерал от инфантерии. В 1898-1904 военный министр. Неудачно командовал русскими войсками в русско-японскую войну. В Первую мировую войну командовал армией и Северным фронтом (1916). В 1916-1917 -туркестанский генерал-губернатор. Автор книг «Отчет генерал-адъютанта Куропаткина (о деятельности русской армии во время русско-японской войны)» (1906. Т. 1-4), «Задачи русской армии» (1910. Т. 1-3).

5. Редигер Александр Федорович (1853/54-1918) — русский военный и государственный деятель, генерал от инфантерии. Участник русско-турецкой войны 1877-1878. В 1882-1883 — военный министр Болгарии. С 1890 — профессор академии Генштаба. В 1898-1905 — начальник канцелярии военного министра. В 1905-1909 — военный министр. С 1909 в отставке.

6. Остерман Андрей Иванович (1686-1747) — граф (с 1730), русский государственный деятель, дипломат. Выходец из Вестфалии, на русской службе с 1703. Член Верховного тайного совета. В 1741 сослан Императрицей Елизаветой Петровной в Березов.

7. Миних Бурхард Кристоф (1683-1767) — граф, русский военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал. Выходец из Ольденбурга, на русской службе с 1721. При Императрице Анне Иоанновне был президентом Военной коллегии. Командовал русскими войсками в русско-турецкой войне в 1735- 1739. В 1741 сослан в ссылку Императрицей Елизаветой Петровной. Возвращен Императором Петром III в 1762.

ПлохоПриемлемоСреднеХорошоОтлично (No Ratings Yet)
Загрузка...

Оставить комментарий

В комментариях не допускается хула на Церковь, пропаганда ересей и сект, оскорбления авторов и участников дискуссии.

XHTML: Вы можете использовать эту разметку: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

 Подпишись на RSS

Рассылка новостей. Введите адрес электронной почты:

Наш информационный партнёр:

МолитвослоВ.BY

Поддержите наш сайт:

WebMoney: R373636325914; Z379972913818; B958174963924