ТОЛСТОЙ И ВЛАСТЬ — М. О. Меньшиков1 min read

«Письма к русской нации». 1908 г.

Где ты был, когда Я полагал основания земли ?
Иов.38,4

Михаил Осипович МеньшиковКогда революционеры ополчаются на правительство, образованное общество может оставаться более или менее равнодушным. Что такое революционеры? В подавляющем большинстве это не слишком внушительный народ. Это чаще всего недоучившаяся молодежь, неудачники, озлобленные еврейчики, разночинцы, те «declasses», что тяжким ходом истории выброшены из культуры и которым нечего терять. Если в последнее время в революцию пошли кое-какие профессора, доценты, публицисты и т. п., то опять-таки какие же это ученые и писатели? Ни одного между ними таланта. Почти сплошь это жалкие компиляторы, иногда глубокие невежды, совершенно под стать своей неучащейся аудитории. Пока на правительство восстает вот эта слабость, образованный круг может сохранять сочувственный власти нейтралитет. Нейтралитет — не более, так как само правительство, так называемая бюрократия, иногда компрометируя власть, становится для нее опаснее ее врагов. Но дело меняется, когда против правительства выступает великий писатель, каков Лев Толстой, и выступает не против таких-то и таких чиновников, а вообще против учреждения власти, сложившейся в веках, то есть составляющей факт природы. Тут мы, люди культуры, невольно выходим из своего равнодушия. Здесь перед нами развертывается зрелище грандиозное, почти трагическое. Здесь каждый должен определенно выяснить перед совестью своей, на чьей он стороне.

Спор Толстого с властью напоминает спор Иова с Богом. Помните эту чудную книгу в Библии, столь удивительную по глубине и силе. Карлейль называет Книгу Иова величайшим произведением человеческого духа. С одной стороны, здесь праведник, покорный Богу, влюбленный в Него, как влюблен Толстой в природу. С другой — верховная и благая сила, допустившая сатану унизить и оскорбить величайшего из людей. Помните, какая буря разыгрывается в могучей душе обиженного праведника, какой протест! Читать нельзя без замирания этот ропот великого человека, дерзкий и гневный, при страстном почтении, — ропот, доходящий до оскорбления Величества Божия. Иов возмущался не за себя, не за свои незаслуженные, слишком непереносимые страдания; он возмущался за Самого Создателя, за нарушение Им вечной справедливости. Он звал своего Господа на суд, ни более ни менее. Читателям известен ответ Вечного, страшный и неизъяснимый, перед которым смолкнул великий дух, перед которым должен смолкнуть всякий человеческий ропот, теперь и во все века. 

Мне кажется, человеческая власть как установление самой природы могла бы ответить на гневные обвинения Льва Толстого приблизительно то же, что Бог Иову. Говоря о власти, я разумею не живых представителей ее, а вечное учреждение, что сложилось за тысячелетия и действует уже почти слепой инерцией. Что касается живых, хотя бы превосходительных носителей власти, например г-д Столыпина, Коковцова и пр., они могли бы ответить Толстому Словами Вилдада Савхеянина: «Спроси у прежних родов, и вникни в наблюдения отцов их; а мы вчерашние, и ничего не знаем, потому что наши дни на земле тень» (Иов. 8, 8-9). Наши министры, как все министры на свете, столь же случайные и скромные актеры своих ролей, как и мы, простые смертные. Они могли бы ответить с большим смирением на громы Толстого: «Помилуйте, граф, что же вы на нас-то сердитесь? Разве мы с Петром Николаевичем придумали учреждение ненавистной вам земельной собственности? Она существует с начала веков, она возникла задолго до писаной истории, и создавал ее весь человеческий род. С незапамятной зари жизни, с перехода из дикого быта к оседлому люди начали огораживаться от зверей и соседей. Если угодно, учреждение собственности идет еще глубже. Посмотрите, например, как муравьи одного муравейника защищают свою территорию от муравьев другого. И даже еще глубже: проследите, как корни растения захватывают свой кусок земли и защищают его от вторжения других корней. Как же вы хотите, чтобы мы, тайные советники такие-то, живущие на земле один миг, взяли на себя смелость отменить то, что устанавливалось на этой планете вместе с горными хребтами и очертаниями морей? Далее. Вы проклинаете деньги, требуете отмены их. Но опять-таки не мы же их выдумали. Деньги появились вместе с обществом, с разделением труда и обменом продуктов. Это средство обмена принято человечеством до нашего с вами рождения, до рождения России, до появления Европы, до появления европейской цивилизации, гораздо ранее христианства и еврейства, задолго до египетских пирамид. Как же вы хотите, чтобы мы, кучка русских чиновников, которых вчера не было и завтра не будет, взяли бы да и отменили деньги? Неужели так-таки без всякого основания, без очень серьезного основания, тысячи поколений человеческих «выдумали» вот такие обычаи, как отрицаемые вами власть, собственность, брак, торговля, наука, искусство и пр.? Вы — выдающийся романист. Воображение ваше безбрежно. В качестве сверххудожника вы можете позволить себе любую фантазию, но мы — люди средние, мы представители рядового человечества, не слишком мудрого и подавленного страстями. Как же мы, «вчерашние», можем взять на себя смелость пойти против природы? Вы требуете отмены таких-то и таких-то законов, но установления человеческие, столь долговременные и прочные, как собственность, торговля, власть, деньги и пр., вовсе не русские законы, и не немецкие, и не французские, а общечеловеческие, обязательные для всех правительств. Вглядитесь в них хорошенько — вы увидите, что это законы самой природы. Вы скажете: что же, и людоедство закон природы? Ведь вышло же оно из употребления, хотя держалось веками? Да, оно вышло из употребления. А вот собственность — не вышла. И людоедство отменено, сколько известно, не чьим-либо министерским Циркуляром, а само постепенно сошло на нет. Оно исчезло вследствие некоторого изменения природы человеческой. Дайте же природе самой решить и относительно собственности, и относительно Денег, власти, войны, брака, науки, искусства и многих других будто бы ужасных вещей. Живые представители власти на самом Деле не хозяева, а рабы ее. Сама человеческая власть — вне правительства; и не оно ей повелевает, а она им. Власть как учреждение с ее основными устоями проходит толщу веков и заключена в нерушимой организации духа человеческого, в страстях, предрасположениях, наследственных инстинктах, вкусах. Попробуйте-ка их отменить росчерком хотя бы верховного пера! Даже тиранам удавалось отнимать только жизнь у людей, но не вечные учреждения этой жизни».

Наперекор природе

Так от имени древнего духа земли, властвующего над нами, могли бы ответить Льву Толстому покорные исполнители этого духа, люди правительства. «Позор! — в ответ на это закричит какая-нибудь молоденькая курсисточка или студентик, мечтающие где-нибудь в мансардочке о том, чтобы усовершенствовать вращение земли, повернуть ее, например, от востока к западу. — Позор, — скажут они, — мы, молодое поколение, не рабы духа земли, мы хотим быть повелителями, а не рабами». Полно, господа, отвечу я. Мало ли чего вы хотите или не хотите. Попробуйте подскочить над землей и освободить себя от подчинения этой будто бы мертвой глыбе. Хотя вы и молодое поколение, но очень старая земля, по-вашему, выжившая из ума, сейчас же вас притянет назад. Протестуйте сколько вам угодно, но безмолвный закон тяготения сильнее всех ваших криков. Совершенно таким же непреодолимым законом тяготения связан дух ваш. Если вы этого не замечаете, то потому лишь, что находитесь в доньютоновском неведении относительно законов духа. Охорашиваясь друг перед другом, щеголяя идеями, как перьями, понадерганными из чужих хвостов, вы шумите будто бы в либеральном духе: «Долой прошлое!» Но как вы сбросите прошлое, когда оно в то же время и настоящее, и будущее? Почитайте-ка об этом у старика Канта…

Ради молодежи мы отвлеклись от великого старца. Не молодежь, а он, 80-летний, кричит: долой прошлое! Тут с почтением, которое подобает заслуженному человеку, образованное общество должно вслушаться серьезно и серьезно рассудить. Вправе ли требовать Толстой от власти того, чего он требует? Например, вправе ли требовать насильственной отмены земельной собственности? 

Почитатели Л. Н. Толстого меня поправят: Толстой не требует насильственной отмены, Толстой против всякого насилия, он учит не противиться злу насилием. Да, и тем не менее он требует именно насильственной отмены земельной собственности. В доказательство беру книжечку Льва Толстого, изданную в Петербурге два года назад, — «Обращение к русским людям: к правительству, революционерам и народу». Эту книжечку мне прислали недавно из Ясной Поляны с целью вразумить меня относительно подлинных мнений великого писателя. Вот подлинные слова его, обращенные к власти: «Спасение ваше не в думах с такими или иными выборами, и никак не в пулеметах, пушках и казнях, а в том, чтобы признать свой грех перед народом и постараться искупить его, чем-нибудь загладить пока вы еще в силах. Поставьте перед народом идеалы справедливости, добра и истины… и возьмитесь за осуществление его». Спрашивается, что же это за идеалы? Их, по словам Толстого, не надо выдумывать. Например, давнишний идеал всего русского народа — это «возвращение всему народу — не одним крестьянам, а всему народу — его естественного и законного права на землю». Предчувствуя возражение, почему же это идеал, если он никогда и нигде не был осуществлен, Толстой настаивает: «Именно потому, что идеал этот нигде еще не был осуществлен, он и есть истинный идеал нашего времени, а кроме того, идеал ближайший и могущий быть и долженствующий быть осуществленным прежде чем среди других народов, именно теперь в России. Загладьте свои грехи добрым делом, постарайтесь, пока вы еще у власти, уничтожить давнюю, вопиющую жестокую несправедливость частной земельной собственности, которая так живо чувствуется всем земледельческим народом… Отжила или не отжила та форма общественного устройства, при которой вы пользуетесь властью, пока вы пользуетесь ею, употребите ее… на то, чтобы сделать великое доброе дело не только для своего народа, но и для всего человечества. Если же эта форма отжила, то пускай последний акт ее будет акт добра и правды, а не лжи и жестокости».

Обратите внимание на выделенные мною слова. Лев Толстой требует от власти, чтобы, пока она еще в силах, поспешила бы уничтожить частную земельную собственность. Этого хочет будто бы весь народ, это будто бы «вечное и справедливое требование всего народа», это будто бы идеал народный. Говорю «будто бы», потому что в действительности, конечно, нет ничего подобного.

В действительности народ ни у нас в России, нигде на свете не требует отмены частной собственности на землю и никогда не ставил эту отмену идеалом. Если бы это было «вечное и справедливое» требование, оно еще в незапамятные времена было бы осуществлено. Совершенно невероятно, как это ни один народ не мог нигде Добиться своих вечных требований? Ведь тысячами лет держались и теперь держатся республики, где простонародье может настоять на всем, что захочет. Почему же частная земельная собственность не отменена ни во Франции, ни в Швейцарии, ни в крохотном Сан-Марино, ни в гигантских Соединенных Штатах? Да просто потому, что народ этого не хочет. Даже в разгар революции, как было в 1789 году, народ отнимает частную собственность, чтобы утвердить ее за собой. И у нас в истории не было момента, когда бы народ искренне желал уничтожения частной собственности на землю. Он желал уничтожения помещичьей собственности, но не своей. И чужую, помещичью собственность мужик перестал уважать не ранее, чем потеряли к ней уважение сами помещики. Мужик постепенно увидел, что барин отбился от земли, что она у него зря болтается, что он не вкладывает в нее себя — свой труд и разум — и потому чужд земле. Такая болтающаяся земля действительно есть фиктивная собственность и, как res nullius (ничья вещь. — Ред.), разжигает жадность овладеть ею. В тех случаях, когда сам мужик сорганизован со своей землей и когда он видит помещика, столь же сорганизованного, вошедшего в землю корнями, он твердо признает частную собственность и свято чтит ее. Мечта и идеал каждого порядочного, хозяйственного мужика не отказаться от земельной собственности, а добыть ее и укрепить за собой. Поговорите с кем хотите из крестьян, кроме разве социалистов и бродяг, давно бросивших наделы на своих баб, — каждый скажет, что мужику нужна земля, и именно своя земля. Как вообще не признавать некоторых видов собственности? Ведь одежда, жилище, орудия работы, земля — все это дополнительные органы человека, все это входит в состав и продолжение его деятельной личности.

Так, стало быть, Толстой сказал неправду? — спросят идолопоклонники великого старца, готовые растерзать за всякое непредвзятое мнение о нем. Он не сказал неправды, отвечу я, но он грубо ошибся. Толстой, по общей нашей слабости, навязывает народу свои мысли, совершенно чуждые последнему. Окруженный толстовцами из народа, людьми совершенно ничтожными, которые смотрят ему в рот и стараются отвечать учителю его же словами, Толстой искренно вводит себя в заблуждение относительно народа. Идеал народный — отменить собственность! Но Толстой не хочет понять, что все действительные идеалы народные уже осуществлены и что идеал вообще есть вещь, наиболее осуществимая из всех. Идеал есть самое лучшее, чего народу хочется, чего хочется всего сильнее, напряженнее, неотступнее, до страсти. Идеал есть высшее возбуждение воли. Согласитесь, что это условие, самое вы годное для достижимости. Если теперешняя действительность так печальна, то это не потому, что народные идеалы недостижимы (стоило бы в таком случае рассуждать о них!), — а потому лишь, что народные идеалы невысоки — в общем, как раз под стать невзрачной действительности. Если наш народ беден, то потому лишь, что у него нет серьезного влечения к богатству, например, как у французского крестьянина. Наш мужик и барин больше расточители, чем собиратели, и нищета наша — естественный продукт мотовства и пьянства. Если народ невежествен, то только потому, что любопытство его не идет за пределы нынешних его сведений. Если народ унижен и оскорблен, то опять-таки оттого лишь, что нравственное его сознание недостаточно протестует против этого. О, идеал — если он не фраза, а действительное чувство — есть сила, и сила могучая. Это всемогущий Бог в человеке. Пока Он живет в народе, народ велик, а вот когда народ отступает от божества, когда мельчают его идеалы — тогда и силы, движущие жизнью, становятся мелкими. Распустившийся, истрепавшийся, ослабевший народ уже не может пожелать чего-нибудь сильно — вот основная беда народная. Каким-нибудь мальчикам и девочкам, начинающим читать и мыслить, простительно думать, будто «правительство» причиной всех бед и зол, но люди старые и мудрые понимают, что истинное правительство только то, что заложено в народной воле, в его крови и нервах.

Подговор к насилию

Требуя от правительства, чтобы оно, «пока в силах», отменило частную собственность на землю. Толстой стоит не за народный идеал, а против него. Он подговаривает власть к величайшему насилию, какое мог бы придумать тиран. Толстой говорит: «пока вы у власти», «пока вы пользуетесь властью» — уничтожьте частную земельную собственность. Разверните-ка эту формулу, раскройте скобки. Ведь это значит: пока в руках ваших сила — употребите силу, отнимите у собственников их землю. И правительство, и народ, и Толстой отлично понимают, что современная власть опирается лишь на грубую силу, что только эта ultima ratio (последний довод. — Ред.) позволяет правительству что-нибудь осуществлять. Лев Толстой не сказал, конечно: «Берите кнуты и ружья и гоните помещиков с земли» — но ведь именно это он и сказал, убеждая правительство «воспользоваться властью». Вы скажете: ни кнутов, ни штыков не нужно, правительству стоило бы приказать — помещики и купцы не ослушались бы. Да, они не ослушались бы, если бы увидели миллион плетей и штыков. Но если бы не увидели их? Если бы вдруг стало известно, что правительство требует, но не принуждает? Неужели вы думаете, что при этом условии помещики, купцы, духовенство, крестьяне-собственники отказались бы от своей частной земельной собственности? Конечно, нет. Никто не шевельнулся бы, как никто не стал бы вносить податей, если бы узнал, что их требуют, но не принуждают платить. Стало быть, если Толстой настаивает на том, чтобы правительство воспользовалось своей властью для отмены земельной собственности, то он допускает в этом случае все самые чудовищные формы насилия, которые столь сурово осуждает. Выходит, что он осуждает лишь то насилие, которое идет против его идей, а то, которое стоит за его идеи, он признает. Но ведь это то же самое, что признают обыкновенные революционеры. Куда же девалась у Льва Николаевича знаменитая заповедь о непротивлении злу насилием? 

Древний дух человечества, дух земли, мог бы сказать нашему отрицателю и всем революционерам, идущим вместе с ним: «А ведь я, власть ваша, либеральнее вас! Вы, господа анархисты, ополчаетесь на насилия правительства, а ведь сами вы куда более нетерпимые насильники! Вы требуете, чтобы правительство «воспользовалось властью» и силой отняло у людей их добро. Но если бы желала этого не кучка революционеров, а весь народ — кто мешал бы каждому собственнику и всем вместе отказаться от своей земли? Никакое правительство, никогда и нигде не запрещает этого. Не только у нас, но даже в Бухаре раздача имения бедным считается добродетелью». К добродетели нельзя принуждать народ. По существу, это акт свободной воли, и правительство, борясь с пороком, нигде не принуждает к добродетели. Если народ действительно хочет земельной реформы в толстовском вкусе, он может произвести эту реформу в одни сутки: пусть все собственники откажутся от земли. Как известно, случаи таких отказов необычайно редки. Уж на что сам Лев Николаевич проклинает частную земельную собственность, однако даже он не имел силы отказаться от нее. Вот что пишет в газетах по поводу юбилея ближайший друг Толстого В. Г. Чертков: «Бедственное положение крестьян Ясной Поляны до того велико, что более половины населения не находит себе дела и выселяется в ближайшие города, на юг, в Москву. Деревня не растет, замерла. Я знаю Ясную Поляну скоро 25 лет, и за все это время как были в деревне семьдесят жалких домиков, так и до сих пор. Чуть кто подрастает в доме, его уже отправляют в извозчики в Тулу либо рабочим на завод. А девушки из-за куска хлеба идут самым печальным торным путем. Избы полуразваленные, с раскрытыми крышами, имеются еще и избы по-черному, то есть в печке нет трубы и весь дым идет из устья в хату и наполняет ее во время топки от потолка до полу; стены покрыты сажей пальца на два. Люди обескровлены, с гноящимися глазами, страдают головными болями, простуживаются от врывающегося в открытые двери во время топки холода» и пр. 

В. Г. Чертков описывает яснополянскую деревню с целью тронуть русских читателей и побудить их выкупить у семьи Л. Н. Толстого помещичью землю, чтобы подарить ее крестьянам. Спасти от хронической гибели ближайших к Л. Н. Толстому крестьян, наделить их помещичьей землей — это, по мнению В. Г. Черткова (одобренному великим писателем), было бы лучшим способом почтить последнего вдень его 80-летия. В воззвании г-на Черткова поражает следующее. До какой степени инстинкт собственности живуч, что даже такой сострадательный и чуткий человек, как В. Г. Чертков, мог 25 лет наблюдать Ясную Поляну — и ему не пришло в голову при его громадном когда-то богатстве выкупить для крестьян эту землю. До чего инстинкт собственности могуч: сам Лев Толстой, человек великой души, был в состоянии целых 80 лет ежедневно наблюдать агонию своей деревни, всех этих обескровленных людей с гноящимися глазами, всех этих детей, выбрасываемых из родного дома, всех этих девушек, из-за куска хлеба идущих в проституцию, — он в силах был видеть это родное ему крестьянство, хиреющее без земли, сам владея именно той землею, которая яснополянским крестьянам нужна! Ни при наделе крестьян в 1861 году, ни впоследствии Л. Н. Толстой не подарил им земли, а подарил ее своим детям вместе с другими огромными имениями и капиталами. За право на одно лишь издание сочинений Маркс предлагал Толстому 200 000 рублей; стало быть, если бы для великого писателя было легко отказаться от собственности, он мог бы выкупить Ясную Поляну у своей семьи одним почерком пера. Но если уж ему, великому нравоучителю, это трудно, стало быть, чувство собственности не такой пустяк, чтобы взять его да и вычеркнуть. Это инстинкт, у одних слабее, у других крепче — но, во всяком случае, не такой, от которого народ мог бы отказаться по команде правительства.

Древняя власть, столь яростно атакуемая анархией, может одно напомнить последней: народ волен принять все утопии и осуществить все химеры, но лишь бы не делал при этом злодейств. Отказывайтесь от своей собственности, но не зарьтесь на чужую. Отказывайтесь от денег, но устраивайте обмен своего труда без преступлений. Правительство не обязывает никого иметь деньги. Отказывайтесь от брака — правительство не обязывает вступать в брак, оно лишь оберегает права жены и детей. Отказывайтесь, наконец, от Услуг власти — правительство не обязывает пользоваться его услугами. Пожалуйста, не обращайтесь к полиции, к войскам, к судам, к школам и пр. Если можете обойтись без них — чего же лучше! Но не мешайте ближним пользоваться теми порядками, которые для большинства вошли в плоть и кровь и сделались законами их природы. Для многих природа — вещь жестокая и нестерпимая, но «где был ты, когда Я полагал основания земли?» — мог бы сказать дух природы Толстому.

ПлохоПриемлемоСреднеХорошоОтлично (1 votes, average: 5,00 out of 5)
Загрузка...

Оставить комментарий

В комментариях не допускается хула на Церковь, пропаганда ересей и сект, оскорбления авторов и участников дискуссии.

XHTML: Вы можете использовать эту разметку: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

 Подпишись на RSS

Рассылка новостей. Введите адрес электронной почты:

Наш информационный партнёр:

МолитвослоВ.BY

Поддержите наш сайт:

WebMoney: R373636325914; Z379972913818; B958174963924