Несколько слов по поводу кончины К. Н. Леонтьева1 min read

К.Н. ЛеонтьевКо дню памяти великого русского православного мыслителя, философа, писателя, публициста, дипломата Константина Николаевича Леонтьева (13/26 января 1831 -12/25 ноября 1891) мы публикуем статью выдающегося русского православного мыслителя, литературного, театрального критика, публициста, писателя Юрия Николаевича Говорухи-Отрока (1852-1896).

Публикацию (приближенную к современной орфографии) специально для Русской Народной Линии (первое издание: Московские ведомости. 1891. 13 ноября. N314. С.2-3. Подпись: Ю. Н. Статья опубликована под редакционной рубрикой «К. Н. Леонтьев» вместе с очерком Д. Д. Языкова «Краткий некролог и перечень сочинений К. Н. Леонтьева») подготовил профессор А. Д. Каплин.

***

I.

Умер К. Н. Леонтьев — умер совершенно неожиданно. Никто из знавших его не ожидал столь близкой развязки. Правда, в последние годы он постоянно недомогал, но это недомогание обратилось как бы в обычный порядок его жизни, так что все близкие люди к этому уже привык­ли. Еще недавно, почти на днях, в письме к пишущему эти сроки Константин Николаевич сообщал о себе, что он «ве­сел, бодр, всем интересуется». Это было писано 1 нояб­ря, а 12-го его уже не стало…

Он умер не глубоким стариком: если не ошибаюсь, ему едва минуло шестьдесят лет. И на вид он не производил впечатления старика. Все знавшие его помнят его высо­кую, стройную, едва согбенную годами фигуру, его живой взгляд, его старчески красивое, «барское» лицо, окайм­ленное густою сединой. До последнего времени он сохра­нил свою нервность и подвижность, энергию в споре, до последнего времени его глаза временами загорались, каза­лось, юношеским огнем, а его разговор, сверкавший неожиданными блестящими парадоксами, был жив и весел…

В последнем своем письме к пишущему эти строки К. Н. Леонтьев говорил, что у него уже нет охоты писать для печати, что, как он выразился, этот «огонь» в нем «угас», но тем не менее он собирался непременно написать «житие» недавно скончавшегося оптинского старца отца Амвросия, своего наставника и друга[i]… Без сомне­ния, если бы Константин Николаевич прожил долее, он осуществил бы это свое намерение, и мы имели бы такую же образцовую, но неизмеримо более интересную книгу, как написанная им же биография Климента Зедергольма[ii]. Покойный Леонтьев был знаток монастырской жизни и умел обрисовывать ее настоящими реальными чертами…

Если вообще о ком-нибудь можно сказать, что он умер рано, не вовремя, то я решился бы это сказать и о покой­ном Константине Николаевиче. Он унес с собою в могилу «житие» отца Амвросия. Это незаменимая потеря. Вряд ли кто сумеет поставить этот светильник — почившего отца Амвросия — «на возвышенное место», откуда всякий бы его увидел так, как это мог сделать К. Н. Леонтьев[iii]. Зная хорошо отца Амвросия, зная хорошо монастырскую жизнь, он в то же время был писатель светский, он умел говорить о предметах, чуждых нашему обществу, отдален­ных от него — о складе монашеской жизни, о подвижни­ках, которые светят народу из-за стен монастырей, — он умел говорить обо всем этом языком, доступным и понят­ным нашему светскому обществу, умел говорить так, что мог возбудить в обществе интерес к этому «отдаленному и чуждому»…

Необходимо, однако, сказать, о каком Леонтьеве идет речь. Я заговорил о покойном Константине Николаевиче как о человеке, имя которого известно всем. Так бы оно и должно быть, но в действительности это не так. Имя Леонтьева, его сочинения действительно известны всем немногочисленным у нас образованным людям, но не «публи­ке», не массе читателей. В массе читателей, без сомнения, будут раздаваться недоумевающие вопросы: «Кто такой Леонтьев, о ком вы говорите?» Я говорю об авторе удиви­тельно оригинального и глубокого исследования, об авто­ре книги «Византизм и славянство», я говорю об авторе не так давно изданного сочинения «Восток, Россия и сла­вянство», в один из томов которого вошли и только что упомянутая книга, и множество оригинальнейших статей, в которых подробно, часто в применении к текущим со­бытиям, развиваются высказанные в ней мысли. Вот о ком, вот о каком К. Н. Леонтьеве я говорю.

Странная, но совершенно обыкновенная у нас судьба по­стигла этого замечательного писателя. Как известная кни­га Н. Я. Данилевского[iv] прошла мимо нашего общества, воз­будив оживленные толки лишь по смерти ее автора, так и книги К. Н. Леонтьева прошли мимо нашего общества. Лишь в самое последнее время в печати заговорили об этих книгах, лишь в последнее время все чаще и чаще стало печатно упоминаться его имя. Но «публика», «следящая» за всем на свете, придающая значение всякой печатной пошлости, знающая имена всевозможных бездарностей, наполняющих своими писаниями журнальные книжки, — эта публика и до сих пор имеет смутное представление о Леонтьеве, об одном из оригинальнейших писателей на­ших. Что делать? Так у нас повелось давно. Имена и книги наших замечательных романистов и поэтов мы знаем с гре­хом пополам, но замечательные писатели наши в других отраслях литературы должны выдержать продолжитель­ный искус, «замалчивание» и игнорирование, прежде чем дождутся своего времени. Так было со всеми нашими сла­вянофилами, с Киреевским, Хомяковым, с Аксаковыми, Самариным, так было с Н. Я. Данилевским, так случилось и с примыкающим ко всем этим писателям К. Н. Леонтье­вым. Его замалчивали, его игнорировали…

Да, он примыкал и к славянофилам, и к Н. Я. Данилев­скому, во многом и к М. Н. Каткову, — но он не был ни славянофилом, ни консерватором в смысле принадлежности к какой-нибудь «партии». Он был слишком оригинален, чтобы не пойти дальше чужих мыслей — он был сам по се­бе. Так, к истинному пониманию христианства он подошел если не ближе славянофилов, то с иной стороны, чем они, своею самостоятельной дорогой. Мало верующий чело­век в начале жизни, отравленный веяниями своей эпохи, он подошел к христианству как эстетик, он сперва почув­ствовал его красоту, а потом уже его глубокое жизненное и мистическое значение. Но, раз вступив на этот путь, он уже шел, не останавливаясь, с безтрепетною последовательностью заглядывая все глубже и глубже, и этим путем он пришел к чисто народному складу веры. Широко обра­зованный человек, глубокий аналитик, он веровал так же непосредственно и, если хотите, грубо, как любой умный и строгий в своей жизни крестьянин. И вот это-то было в нем дорого, и вот это-то в нем было необыкновенно оригинально: это сочетание широкого образования, по природе аналитического ума, изощренного постоянною умственною работой, с простою, здоровою, грубою — я не боюсь этого слова — мужицкою верой…

И вот эта-то простая и здоровая вера поддерживала его на всех путях его, давала ему силу всегда идти против течения, тяготясь, но не смущаясь своим одиночеством, тяготясь, но не смущаясь тем, что посреди общей либеральной сумятицы недавно пережитой нами эпохи он очу­тился в положении «гласа, вопиющего в пустыне»…

И несмотря на «либеральный» шум и гвалт, заглушав­ший его голос, несмотря на то что к его речам мало кто прислушивался, он бодро стоял на своем посту и — «вопи­ял в пустыне»… Он бодро боролся с тем, с чем считал дол­гом своим бороться всеми данными ему от Бога силами и способностями, с язвой, разъедающею Россию, язвой, ко­торую он видел в нашем либерализме. На либерализм наш у него была своя, оригинальная точка зрения. Он считал этот либерализм опаснейшим врагом России и христианства, — более опасным, нежели анархизм, нигилизм, не­жели прямая революционная пропаганда. В либерализме он видел медленно, но наверняка действующее разлагаю­щее начало, медленно действующую, но страшную силу — силу пошлости. Он думал, что ни нигилизм, ни революцион­ная пропаганда не в состоянии сокрушить крепкого орга­низма России, но был уверен, что либерализм наш имен­но силою своей безличной пошлости может подточить этот организм, как мириады ничтожных каждое само по себе насекомых подтачивают вековой дуб…

И вот против этой-то силы он боролся с бодростью и энергией, несмотря ни на что. В этом-то, повторяю, его поддерживала простая и здоровая мужицкая вера…

Мне не раз приходилось слышать от покойного, что, по слабости человеческой, его тяготит, а прежде, когда он был моложе, еще более тяготило то, что имя его малоиз­вестно, что сочинения его не привлекают внимания обще­ства. Это повергало его в апатию, отбивало охоту писать. Он говорил, что только страх Божий, как он выражался, побуждал его не оставлять своего дела, не складывать рук, а бороться, пока есть силы, не думая, что из этого вый­дет… И он боролся, пока были силы, а когда они измени­ли, все-таки чутко отзывался на все, что затрагивало его веру… Менее чем за две недели до смерти в упомянутом письме ко мне он писал по поводу недавней полемики, возникшей на столбцах «Московских ведомостей» об из­вестном реферате г. Соловьева[v]:

Ничего не чувствую (курсивы везде его), кроме глубокой боязни за Православную Церковь (земную, конечно) и за Россию! — писал он. — Враги в новых формах и с новым оружием поднимаются со всех сторон… Что-то странное делается теперь в России, — говорит он в другом месте письма своего. — С одной стороны, небывалый (со вре­мен Петра Первого) поворот образованных людей к пра­вославию (при Николае Павловиче у молодых людей хра­нилось еще Православие сердца; но оно тотчас же угасало при встрече с европейскими идеями; теперь молодых лю­дей, уже рано переживших европейские веяния, не собьешь: «Старо, знаем!» — скажут они). Прекрасно! Но с другой? Повторять не буду!

Да, страх Божий всегда жил в его сердце, руководил его деятельностью, поднимал в нем бодрость, энергию вопреки всему. Этот же страх Божий сблизил его с монас­тырем, заставил полюбить его, заставил понять бесконеч­ное значение монастыря и монашества для России. В по­следние годы он и жил постоянно в Оптиной пустыни[vi], около своего наставника и руководителя — отца Амвро­сия. Несколько месяцев назад он переехал в Троице-Сергиеву лавру: здесь и умер. Все знавшие изумлялись переме­не, происшедшей с ним в самое последнее время. Он стал спокойнее, тише, мягче. Нервность его и раздражитель­ность как бы совсем исчезли. Он часто говорил о смер­ти — ожидал ее. Он говорил, что теперь ему уже ничего не нужно, что он желает лишь одного: «прочее время живота в мире и покаянии скончати». Он говорил, что усерднее всего молится, когда слышит на ектении: «…добраго отве­та на Страшнем Судищи Христове у Господа просим»…

Желание его исполнилось: он скончался в «мире и по­каянии». Последний его страх здесь, на земле, был страх за Церковь Православную, за Россию!.. И вот за эту-то лю­бовь его к Церкви Православной, к России, к «Святой Ру­си», к народу русскому, с которым он «единомысленно исповедовал» простую и крепкую веру, — за эту-то любовь, быть может, будет услышана его самая горячая молитва о «добром ответе на Страшном Судище Христовом». И те, кто его любил и знал, ничем лучше не могут выразить сво­ей любви к нему, как помолившись о «упокоении души новопреставленного раба Божия Константина». Ибо ему уже не нужны ни наши слезы, ни наши похвалы, ни призна­ния его заслуг, — нужна только молитва, теплая и искренняя…


1 Леонтьев по­знакомился с преп. Амвросием в августе 1874 г. и вскоре стал его духов­ным сыном; откликнулся в печати на его кончину (см.: Леонтьев К. Оптинский старец Амвросий: (Из письма к ре­дактору «Гражданина») // Гражданин. 1891. 3 ноября; 11 ноября), намеревался написать подробное жизнеописание.

[ii] Леонтьев К. Отец Климент // Русский вестник. 1879. Т. 144. Ноябрь. Декабрь. Отд. изд. под назв. «Православный немец: Оптинский иеромонах отец Климент Зедергольм». Варшава, 1880 (2-е изд. М., 1882).

[iii]Узнав о кончине старца, Леонтьев писал 17 октября 1891 г. А. А. Александрову: «Весть о кончине о. Амвросия не застала меня врасплох: я давно уже приучил мою мысль к этой утрате. <…> Разу­меется, ни один духовник уже не может мне заменить его. Бу­дем так доживать наш грешный век!» (Александров А. Памяти К. Н. Леонтьева; II. Письма К. Н. Леонтьева к Анатолию Алек­сандрову. — Сергиев Посад, 1915. С. 121-122).

[iv] Имеется ввиду «Россия и Европа».

[v]  См.: «О причинах упадка средневекового миросозерцания». Реферат В. С. Соловьева в заседании Пси­хологического общества 19 октября 1891 г. (М., 1892), а также отклик  (Николаев Ю. По поводу рефе­рата Вл. С. Соловьева // Mосковские Bедомости. 1891. 21 октября), по сути начавший полемику.

[vi] В Оптину пустынь Леонтьев переехал осенью 1887 г., здесь 23 августа 1891 г. принял тайный постриг с именем Кли­мент, после чего, по совету преп. Амвросия, покинул Оптину и переехал в Сергиев Посад.

ПлохоПриемлемоСреднеХорошоОтлично (No Ratings Yet)
Загрузка...

Оставить комментарий

В комментариях не допускается хула на Церковь, пропаганда ересей и сект, оскорбления авторов и участников дискуссии.

XHTML: Вы можете использовать эту разметку: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

 Подпишись на RSS

Рассылка новостей. Введите адрес электронной почты:

Наш информационный партнёр:

МолитвослоВ.BY

Поддержите наш сайт:

WebMoney: R373636325914; Z379972913818; B958174963924