Ничего общего с гуманизмом, пацифизмом, толерантностью и прочими масонскими «добродетелями»: О героическом характере Православия

Сергий РадонежскийИстинное Православие не имеет ничего общего с морализаторством, гуманизмом, пацифизмом, теплохладностью, толерантностью и прочими масонскими «добродетелями».

К сожалению, сегодня многие под влиянием толстовской философии «непротивления злу» воспринимают Богом данную веру в качестве бабушкиной сказочки про добренького боженьку, который, сидя на облачке небесном и махая ножками, учит всех одной сплошной «доброте» и «всепрощению».

Начнем хотя бы с того, что доброта по-христиански есть категория очень и очень сложная. По большому счету, добрыми считаются лишь те дела, которые совершены во имя Веры, остальные же таковыми в принципе не являются — вне зависимости от благих или дурных устремлений самого вершителя. Подобное понимание доброты особенно четко выражено в высказываниях на сей счет святых Серафима Саровского и Игнатия Брянчанинова.


Современному человеку такая суровость и требовательность кажется чем-то ужасным, однако, это факт — Православие не знает абстрактной морали, для него добро есть движение к истинно Сущему, т.е. Богу, а зло — движение к не-сущему, за которым скрывается диаволъ (конечно, добрые поступки безбожников предпочтительнее злыхъ поступков, но не столь существенно, как кажется стороннему наблюдателю).

Весьма неоднозначно и отношение к такому качеству человеческой природы как гнев. Признанный одной из пагубных страстей, он тем не менее может употребляться во благо даже и монахами — если направлен против бесов или собственных пороков.

Более того, православная аскеза признаёт неожиданную на первый взгляд практику — использование одного порока во исцеление другого. В аскетических писаниях Святых Отцов часто можно встретить примеры того, как гордыней врачевалась распущенность, и наоборот.

Настоящее волевое Христианство охотно допускает применение силы по отношению к супостатам и богоборцам. Порой им не гнушались и представители клира, в том числе, и высшего. Так, святитель Николай Чудотворец, столь почитаемый русскими христианами, не счел чем-то зазорным заушить еретика Ария, возводящего хулу на Сына Божия.

Бить богохульников прямо велит еще один столп Православия — святитель Иоанн Златоуст. «Если ты, — обращался он к истинному христианину, — увидишь, что кто-нибудь на улице или на площади хулит Бога, подойти и сделай ему внушение. Если нужно будет ударить его — не останавливайся… Если повлекутъ тебя в суд, иди и смело скажи, что он похулил Царя Ангелов, и если следует наказывать хулящих царя земного, то тем более оскорбляющих Бога. Пусть узнают распутники и развратники, что они должны бояться рабов Божиих» (О статуях, I, 12).

Не всякое применение силы есть насилие, а только такое, которое основано на личном произволе. Если же сила употребляется для защиты Божиего дела, то такое ее употребление оправдано и освящено Церковью. Порой смиренные служители Господа ничтоже сумняшеся брали в руки оружие и били врагов Веры и родной земли. Такъ поступали, например, защитники Троице-Сергиевой лавры во время польской интервенции. Они придумали хитроумное и, мягко говоря, негуманное приспособление — связку направленных в разные стороны железок. Железки эти, кидаемые под ноги польской конницы, стали причиной смерти многих врагов Православия и Руси. В ходе колонизации северных и восточных земель русские монастыри зачастую становились крепостями и опорными пунктами колонизаторов, несущих варварам свет Христовой Веры и величие Русской Империи.

Точно также в период смуты 1905-1907 гг. монахи Почаевской лавры создали особую вооруженную дружину Союза русского народа, которая отстреливала революционую нелюдь по всем окрестным местам.

Конечно, канонические правила запрещают использование оружия свящнослужителями, однако имеют место быть особые случаи, когда применение силы необходимо.

В принципе, все истинное Христианство (такое, каким его донесли до нас Святые Отцы) прямо-таки пронизано воинским духом. Сама Богореализация (соединение с Богом) представлена здесь как брань — со своими пороками и бесовскими происками. Аскеза крайне схожа с ратным трудом. И воин, и аскет одинаково уходят изъ мира в обстановку изолированного братства; и тот, и другой выделяются из других особой строгой формой; и тот, и другой терпят лишения.

Схожа даже терминология. «Монах подобен воину, идущему на брань, — писалъ прп. Ефрем Сирин, — который отовсюду ограждает тело свое полным вооружением, трезвится до самой победы, и безпокоится, чтобы вдруг не напал на него враг, и чтобы ему, если не примет предосторожностей, не попасть въ плен. Подобно и монах, если приводя себя в разслабление, обленится, то удобно уловляется врагом; потому что враг влагает в него нечистые помыслы, которые принимает он с радостью». Он же советовал монахам: «Когда взойдет на тебя лукавая мысль; извлеки меч свой, то есть возставь в сердцах страх Божий, — и посечешь всю силу вражію. А вместо воинской трубы употребляй Божие Писание. Как труба звуком своим собирает воинов, так и Божие Писание, взывая к нам, собирает благие помыслы, и приведя их в строй страхом Божиим, составляет из них полк в противоборство врагу: ибо помыслы наши, подобно воинам, сражаются с врагами Царя».

Сходство между ратным трудом и аскезой не случайно — оно имеетъ сущностный, метафизический характер. Воинское делание и подвижничество аскета одинаково направлены на мистическое преображение личности человека, предполагающее уничтожение старого, ветхого «я». Оно, это «я», подвержено порокам, предельно несовершенно, тленно, оно удерживает человека во мраке мира сего, в трясине «концентрационной вселенной».

Потому необходимо убить в себе ветхого человека, необходимо умереть — с тем, чтобы воскреснуть в новом, преображенном качестве, стать «Богом по благодати и усыновлению» (выражение Святых Отцов). Такая задача стоит перед всеми, но аскет и воин решают ее успешнее всех.

Аскет, ушедший из мира, как бы умирает для него, отсекая от себя все страсти, питающие греховное ветхое «я», насыщающие его гнилыми соками больного мироздания. Воин тоже уходит из мира, изъявляя готовность погибнуть за высшие ценности (религию, нацию, государство). Он отважно бросает свое ветхое «я» на алтарь победы, подвергая его смертельному риску.

Этим он как бы говорит: «Если хотите и если сможете, то возьмите его, я взыскую более высокого и более вечного». И не случайно в средневековье считали, что павший на поле битвы сразу попадает в Рай, ведь от рук врага гибло ветхое «я». (Конечно, не любая смерть дает «пропуск» в райские кущи — нужно быть мучеником, погибшим за Веру и Идею, за то, что выше тебя «старого»; нужно умирать не преисполненным ненависти к врагам, а присполненным любви к Богу.)

Вот почему обидно наблюдать, как корыстолюбивые попы оскопляют Христианство, вытравливая из него весь боевой, героический дух. Им подпевают различные «изследователи» Православия, охотно разсуждающие о пассивности и сверх-созерцательности Восточной Церкви, противопоставляя этому «действенность», «активность», «социальную ориентированность» католичества.

При этом вольные или невольные адвокаты латинства не задаются вопросом, каким же образом «пассивное» восточное Православие сумело создать две величайшие в мире Христианские Империи — Византийскую и Российскую? Не обращается ими внимание и на то, что «активное» католичество умудрилось проиграть Реформацию и не сумело сдержать волну безбожных буржуазных революций. Православная «созерцательная» Россия бросилась в омут «прогрессивного» безумия лишь в XX веке — тогда, когда «христианский» Запад практически проиграл уже все, что только можно было проиграть.

Частенько в доказательство «ущербности» Православия приводится «факт» отсутствия на христианском Востоке религиозных, рыцарских орденов, защищающих веру Христову мечом. К сожалению, почти всегда такой «аргумент» срабатывает, и виной тому современные православные мыслители, обезпокоенные преимущественно растолкованием простейших моральных аксиомъ по типу — «воровать плохо и почему». Они не пошевелят и одной извилиной для того, чтобы вскрыть перед православным народом героическое и волевое содержание нашей веры, а ведь без осознания его он проиграет миру сему. Дело ведь не в форме, а в содержании, не в наличии орденов (которые легко могут выродиться в свою противоположность, какъ, например, ордена храмовников (тамплиеров) и иезуитов), а в готовности и способности сражаться и умирать за свою веру.

Впрочем, некоторые из нынешних «светильников православия» призываютъ не особо печалиться по поводу торжества сил зла — ведь после нашего земного поражения скоренько настанет и Царствие Небесное. Все правильно, вот только вопрос — войдут ли в Царствие сие те, кто не желал активно противодействовать приходу антихриста?

Спрашивается — до каких пор будет продолжаться игнорирование волевого измерения Христианства? Да, Христианство не сводится к одним лишь волевым усилиям, но безвольное Христианство разве это Христианство? До каких же пор оно будет восприниматься как нечто женственное, старушечье, слащавое и приторно-слезливое? Не пора ли отказаться от абстрактно-гуманистического, космополитического по сути восприятия цельного и сурового учения Христова?

Православное Христианство нельзя считать разновидностью масонского гуманизма, наоборот, оно враждебно ему во всем.

Нам еще только предстоит осмыслить в полной мере геройский характер христианского вероучения. Надо отнять Христианство у слюнтяев и фарисеев. Это — наша религия Православных воинов Христовых.

ПлохоПриемлемоСреднеХорошоОтлично (No Ratings Yet)
Загрузка...

Оставить комментарий

В комментариях не допускается хула на Церковь, пропаганда ересей и сект, оскорбления авторов и участников дискуссии.

XHTML: Вы можете использовать эту разметку: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

 Подпишись на RSS

Рассылка новостей. Введите адрес электронной почты:

Наш информационный партнёр:

МолитвослоВ.BY

Поддержите наш сайт:

WebMoney: R373636325914; Z379972913818; B958174963924