Чистые сердцем Бога узрят Владимир Крупин1 min read

«Ах, зачем ты меня, мама, родила?» 

Владимир КрупинКогда Колумб открыл Америку, в ней уже было семь вятских плотников. И сейчас вятские, временно кировские, плотники не растеряли былой славы, доныне нарасхват у разных подрядчиков. То-то теперь стало ясно этим подрядчикам, как зря они нанимали кавказских и закарпатских шабашников, которым платили много, а строили они так, что их строения не дожили не только до коммунизма, но даже до демократии. Но это к слову.

Николай и Виктор — мастера на все руки. Приезжают в Подмосковье на заработки. Они там появились, когда их нанял земляк строить дачу. Быстрая, красивая работа была замечена в дачном посёлке, пошли заказы, выстроилась очередь. Ещё бы — Николай и Виктор и плотники, и столяра, и печники, и кровельщики, и электрики. Курящие, но непьющие. Берут недорого, в еде непривередливые. Николай зарабатывает на машину, а многосемейному Виктору мечтать не о чем, все его деньги уходят на одежду, обувь и еду для детей.

Сейчас мастера делают баню для молодого пенсионера-лётчика. Лётчик заказал чуть ли не дворец. Баня с размахом: сауна, бассейн три на четыре, предбанник с камином. Откуда материалы, где взял пенсионер денег, чтоб соорудить такое счастье жизни, Николаю и Виктору неизвестно. Да и зачем знать? Их наняли, они делают.

Пенсионер-лётчик, бывший, как он говорит, деревенский житель, крутится около и старается помочь. Конечно, он больше мешается, но плотники деликатно благодарят, когда он хватается за бревно, пусть и не с той стороны. Топором он действует неуклюже и опасно, но машет отчаянно. А может, виной вчерашняя выпивка? То-то он всё подговаривается к опохмелке. Он вроде в шутку выговаривает мастерам, что те непьющие.

Николай, боясь травматизма со стороны лётчика, объявляет перекур. Он считается старшим. Виктор тоже садится курить.

— Чего ж, — говорит Николай, — попили водчонки, было. А если на заработках пить, тут не полбеды, а вся беда.

Виктор понимает, что сейчас Николай будет рассказывать свою историю, которая называется «Полбеды». Ему нужен повод и, хотя Виктор слышал историю десятки раз, он даёт необходимую реплику:

— А чего полбеды?

— Полбеды — это когда башка трещит, — говорит лётчик, — а беда — это когда опохмелки нет, так?

— Так, да не совсем, — говорит Николай. — Это вот я на Житомирщине служил…

— Летал, летал, — перебивает лётчик, — летал. Всё была своя страна, сейчас зарубежье. Получается, что я на международных линиях работал. Я так жене пошутил, она прицепилась — проси добавки к пенсии.

— Ну и вот, — продолжает Николай, егo не собьешь, — служил. И нас гоняли на винзавод. Мы это дело любили.

— Ещё бы! Меня сейчас бы и гнать не надо!

— Пригонят, поставят. Мы вначале напьёмся, потом у кого понос, у кого насморк. Но это ещё полбеды.

— А что беда? — наконец заинтересовывается лётчик.

— А насмотрелся я на это производство. Там везут самосвалами фрукту, они так говорят: не фрукты, а фрукту. Везут, всё это уже гнилое и чёрное, а запах — с ног сшибает. Но это ещё полбеды. Всё это валят в ямы, а ямы обиты ржавым железом и глубиной метров шесть-семь. Но и это полбеды. Туда спускают женщин фрукту топтать. Они целый день работают, не будешь же их доставать в туалет ходить…

— Сейчас блевать начну, — говорит лётчик.

— Нет, и это полбеды. Потом это сырьё из чанов вычерпывают в другие чаны, бродильные, там отжимают, жмых по ленте идёт опять же в самосвалы и везут его на корм скоту. Коровы бесятся и доить перестают, а свиньи уже ничего другого жрать не хотят. Ho и этo ещё полбеды. Над этими чанами воздух чёрный, это тучи мух, они в этой винной жидкости тонут миллиардами. Фильтров я там не заметил. Но и это полбеды.

— Но будет когда-нибудь беда или нет? — спрашивает лётчик.

-Я ему говорю, тебе бы с лекциями против пьянства выступать; это бы лучше действовало, чем когда кодируют, людей убивают, — вставляет Виктор.

— А бегают ещё там… — Николай делает паузу, — крысы и мыши, и все уже там давно они пьяницы, ориентировку теряют, допиваются до того, что в чаны падают и там разлагаются.

— Брошу пить, — говорит лётчик.

— Приходят машины, вроде как ассенизационные, эту жидкость засасывают и везут её, называют её виносмесь, на крепление спиртом. А как спирт делают…’

— Не надо — просит лётчик. — Так в чём же, наконец, беда?

— А беда в том, что человек видит всё это, видит и всё равно пьёт — вот беда.

— Пьём — соглашается лётчик. — Сейчас ты только одного добился, что я окончательно от всех этих ужасов выпить захотел. Я вас, знаете чего, мужики, прошу. Я хозяйке скажу, что вы, когда рядились, вы про выпивку из приличия отказались, для блезиру вы выпейте. Ну хоть граммчик. Меня поймите. У меня, вы ж бывали в таких ситуациях, у меня припрятано. Но нужно при ней выпить, чтоб потом на это дело и свалить. Стакан хлебану, это ж слёзы, только растравить, меня пожалейте. А мы потом сочтёмся, — намекающе говорит он.

Лётчик, считая дело сделанным, уходит, а плотники заплёвывают окурки и начинают затягивать на сруб очередное бревно.

— Придётся выручать, — говорит Николай. — Не скажешь же ему, что я леченый.

— Да и мне нельзя, могу сорваться, — говорит Виктор. — Ну до чего же все московские мужья перед жёнами трусят. У нас разве так? У нас захотел — выпей. Главное, чтоб именно дома выпил, а не где-то, вот за этим следят. А тут такая конспирация.

Их зовут обедать. Обед хороший. Хозяйка выставляет вино, говоря, что белая будет на вечер, а пока это. Лётчик преувеличенно восторгается и первым и вторым. Он повеселел, расширился в плечах. Ему хочется всем сделать приятное. Он требует от Николая повторить рассказ про полбеды. Николай отнекивается, но рассказать приходится. Сильно сокращая эпизоды, рассказывает. Но хозяйке не смешно. Поджав губы, она говорит, что уж вот это вино — марочное, что уж оно-то не с того завода.

— Это-то да, — многозначительно рассматривая этикетку, говорит лётчик. — Ему хочется повернуть разговор в высокие сферы, дать понять мастерам, что он не так себе, что он ещё и начитанный.

— Сейчас много чего открывается. Слышали — Гитлер до ста трёх лет жил, слышали? А труп тогда спецслужбы сожгли, чтоб Сталину угодить. И врача, который написал о пломбе, быстро уконтропупили. Это ж политика. Вот и Риббентроп, который фон Иоахим, пишет Шеленбергу и материт Англию, это 39-й год, что Англия нас ссорит с Россией. И в том же году что? Шестьдесят лет Сталину, который Иосиф. И Гитлер ему объясняется в любви, и Сталин обратно так же. Но Англия, заметьте, поссорила. Нет, я так думаю, это когда-нибудь поймут. А Никитка, который Хрущ, надиктовал на магнитофон, что Сталин подписал пакт с Германией, бегал и кричал: «Надул Гитлера, Надул Гитлера». И так далее соответственно. А Гитлер в ночь, на двадцать второе июня, именно в эту ночь, пишет дуче, который Муссолини: «Я решился положить конец лицемерной игре Кремля…». Что? Какой вывод? Англия поссорила.

— Ах ты моя, Жозочка, — нежно говорит хозяйка чёрной кошке, — болеет моя Жозочка, моя Жозефиночка.

— Как болеет? — спрашивает Виктор. — Мурлычет же.

— Очень плохо ела утром.

— Кошки живучие, — Виктору хочется успокоить хозяйку. — Кошку убей да перетащи на другое место, она оживёт.

Перекурив, начинают работать. Лётчик, дозаправив себя запасным горючим, улетает в области заоблачных снов.

Плотники идут работать. Николай лезет на сруб.

— А не верю я, что он в лётчиках такие хоромы заработал. Не верю, — говорит он сверху. — У нас, помнишь Гену-лётчика, полтинника не было, закопали, в заполярке летал. Помнишь? Что он скопил? Дом поправил да «жигулёнка» ненового взял. Всё! А здоровье где? А этот — тумба, жиртрест, легче перепрыгнуть, чем обойти, честный, что ли? Конечно, воровал. Или ворованное возил. Не зря же говорили, сколько при Ельцыне золота увезли. Тот же Руцкой.

— Давай спросим нашего «лётчика», — говорит Виктор. — Откуда деньги, спросим.

— Да ну его! Да подавись все они!

— Вот и да ну! От того, что не спрашиваем, они, такие, будут жрать да спать, а мы будем горбатиться. Сбрось верёвку, — просит Виктор.

— Зачем?

— Чего спрашивать? Верёвки пожалел. Тут Господь Бог Царствия небесного не жалеет, а ты верёвку пожалел.

— Небесное? Небесного нам не будет.

— Да, — соглашается Виктор, — не за что. Я в Ульяновске служил, там был городской парк, и в нём памятник отцу Ленина, оказывается, в этом парке было кладбище. Сохранили только одно захоронение, а была там могилка Андреюшки, юродивого, её тоже заровняли. Так вот, во все годы женщины около могилы дежурили, чтоб никто ногами не ступил. А недавно у меня там зять был, говорит, что на этом месте сделана Андреюшке часовня.

— А у нас в Яранске, ты ж знаешь, был совсем недавно Матвей. Старец. Его могилу вообще бетонировали. Так за ночь бетон ломами разломали и земельку брали. Он завещал: ходите ко мне на могилку.

Во время перекура Виктор горько говорит:

— Плохо, что выпили. Сейчас меня может потянуть.

— Зря, конечно. Но он просил же.

— Отказать не можем, сами дураки. Вообще, во всем дураки.

— Нет, можем, — вдруг твёрдо говорит Николай. — Мне мать рассказывала, она из того же Яранского района, Беляевского сельсовета. Вот уж кому будет Царство небесное.

— Кому?

— Были муж и жена. Уже в годах. И вот пришла революция. Они поняли: пришёл антихрист. Они приели весь царский хлеб, а большевицкий есть не стали, сказали: грех антихристов хлеб есть. Приели царский хлеб, при царе выращенный, приели, легли на разные лавки и умерли.

Они какое-то время молчат, потом принимаются за работу. Виктор потихоньку запевает, под песню легче работать:

 

Пилим, колем ёлочку, сосну.

Эх, пилим, колем ёлочку, сосну

Пилим, колем и строгаем.

Всех ментов переругаем,

Ах, зачем ты меня, мама, родила?

 

Сено в стогу

В случае, о котором я рассказываю, участвовали люди, которые живы-здоровы и могут подтвердить мои слова. Да и с чего бы мне врать.

В июле, после Крестного хода, я был в Советске, это город в Вятской земле, районный центр, бывшая слобода Кукарка. Можно было бы в демократическом экстазе вернуть имя Кукарки, а жители сказали: нет, Советск — хорошее, русское слово, будем советскими, а Кукаркой назовем ресторан на рынке. Раньше в Советске была шутка — приезжим говорили: «Вы находитесь на дважды советской земле».

Там я остановился у давнего знакомого, врача Леонида Григорьевича. Большое хозяйство, которое он держал, поднимало его с солнышком и укладывало за полночь. Шли дожди. Леонида Григорьевича больше всего тревожило, что на лугах в пойме Вятки лежит скошенное сено, плохо сохнет, может пропасть.

Назавтра, к вечеру, я собирался уезжать. Это, конечно, огорчало Леонида, всё-таки я бы помог. На сенокосе, особенно на гребле, лишней пары рук не бывает. Дети Леонида рвения к метанию стога не проявляли. А мне, сохранившему воспоминания о счастливой поре сенокоса в большой семье, хотелось ощутить в руках и грабли, и вилы. Но что будешь делать — не метать же влажное сено: сгорит, сопреет.

После обеда, накануне, дождь перестал. И хотя солнышко явно загостилось в заоблачном доме ненастья и нас не вспомнило в тот день, потянуло спасительным, проветривающим ветерком. И ночью обошлось без дождя. И утро стояло ясное. Но, по всем приметам, дождь надвигался. Леонид глядел и на север — тучи, и на запад — тучи, вздыхал.

— А на день не можешь еще остаться? — спросил он меня.

— Никак, Леонид, никак. Остаётся жить мне тута один час, одна минута. Но давай съездим, хотя бы пошевелим, перевернём.

— Бесполезно. Смотри. — Он показал на небо. — Может, помолишься?

А до этого, именуя себя материалистом, Леонид часто втягивал меня в разговоры о религии. Тут я не стал ничего говорить, ушёл в дом. В доме у него были иконы, которые остались от матери Лилии Андреевны, жены Леонида. Тёща у него, по его словам, была набожной.

Вздохнувши, я перекрестился и прочёл «Отче наш». Кто я такой, великий грешник, чтобы Господь меня услышал! Но так хотелось помочь хозяевам, особенно Лилии Андреевне, которая по болезни не могла уже быть на гребле, но прямо слезами плакала, что если не будет сена, то придётся телочку Майку пустить под нож. «Не переживу, — говорила она, — не переживу, если будем убивать Майку, такая ласковая, только что не говорит».

Во дворе Леонид возился у своей трижды бывшей и четырежды списанной «скорой помощи».

— А кто ещё поможет метать?

— Брат двоюродный Николай Петрович, жена его Нина, ты, я — четверо на стог. Нормально?

— Нормально. Поехали. Не будет дождя.

Леонид расстегнул куртку, перетянул широкий ремень-бандаж на животе — мучился с грыжей, поглядел на меня, на небо и пошел звать Николая Петровича с женой.

Николай Петрович много не рассуждал. Сел в кабину рядом с Леонидом и скомандовал:

— Заводи… глаза под лоб.

Когда спустились к Вятке, проехали вдоль её прекрасных берегов и достигли огромной поляны, которая была выкошена тракторной косилкой, когда я осознал, что всё это скошенное пространство надо нам сгрести, стаскать, сметать, то подумал, что пришёл последний день моей жизни. Надо запомнить напоследок красоту вятской родины, подумал я.

Молчаливая жена Николая Нина уже тихонько шла впереди, сгребая первую волну влажноватого сена. Но я заметил, что двигалась она хоть и медленно, но непрерывно. Глядишь — она тут, а посмотришь — уже там. Николай, её муж, человек огромного роста, работник был невероятной мощи и производительности. Он орудовал граблями почти в метр шириной и с ручкой метра в три. Моё восхищение им его подстёгивало. Обошли поляну раз. Обошли, под запал, и два раза. Солнце наяривало во всю мощь. Но жара была тревожной, душной, земля парила.

— Бесполезно, — в отчаянии говорил Леонид. — И нечего даже мечтать, смотрите, со всех сторон затаскивает.

И точно. Уже и солнце с трудом стало прорываться сквозь рваные темные тучи, уже мелкие капли упали на запрокинутые лица.

— Копнить! — скомандовал Николай и побежал к машине за вилами.

Бегом-бегом скопнили. Надо ли говорить, что я всё это время творил про себя Иисусову молитву попеременно с тропарем святителю Николаю «Правило веры и образ кротости». Дождика не было, но и солнца тоже.

— Поехали, — обречённо сказал Леонид. — Дождя когда не будет потом, копны развалим, просушим…

— Как Бог даст, — впервые подала голос Нина.

— Леонид, — спросил я, — вот мы в эти дни всё вели богословские диспуты. А вот конкретно: если сегодня поставим стог сухого сена, ты поверишь в Бога?

— Да как же ты поставишь? — Леонид прямо вытаращился на меня.

— Не я, а мы все вместе. Так как?

— Смечем — поверю.

Сверкала водяными жемчугами наша поляна, стояли тёмные, тяжёлые копны. Небо вокруг хмурилось. Над нами еле-еле расчистилось светлое высокое пространство. Пришёл ветерок, стало выглядывать и греть солнышко. Для начала мы не стали раскидывать копны, а сгребали остальное сено. Потом развалили, разбросали и копны. Мы с женой Николая черенками грабель шевелили сено, растеребливали его сгустки. Леонид и Николай готовили остожье, ставили стожар.

Пообедали. На небо боялись даже поглядывать. Громыхало на западе и слегка посвечивало отсверками далёких пока молний.

Стали метать, выбирая просохшее сено. Потом неожиданно обнаружили, что оно всё сухое, можно грести подряд. Сено уже не шумело, а шуршало под граблями. Носилками мы стаскали сено с дальних краёв поляны, валили под стожар. Стог настаивал Леонид. Нина подтаскивала сено и подгребала.

Как только у Николая терпели вилы, непонятно. Он пообещал Леониду похоронить его в стогу вместе с сеном, но Леонид, несмотря на грыжу, был так ловок, что распределял наши навильники равномерно по окружности растущего на глазах стога.

Пошли на вторую его половину. Гремело всё сильнее. Забегали бегом. Я всё читал и читал про себя молитву. Кажется, что и Николай, и Леонид тоже, пусть по-своему, молились. Однажды, внезапно оглянувшись на Нину, я увидел, что она торопливо перекрестилась.

Стали очёсывать, равнять бока. Очёсанное кидали Леониду. Стог становился огромен. Чисто выгребенная поляна светилась под лихорадочным, торопливым солнцем, как отражение чего-то небесного.

Дождь, было видно, шёл везде — и у Вятки, и за Вяткой, и на горе, в деревне. Не было дождя только над нами.

Николай подал Леониду вицы — заплетенные петлёй берёзки, которые Леонид надел на стожар и по одной из них спустился. Он даже не смог стоять на ногах, так и сел у стога. Сели и мы.

И только тут пошёл дождь.

— Ну, крестись, — сказал я.

Леонид только судорожно хватал воздух, растирал ладонью заливаемое дождём лицо и всё кивал и кивал. Наконец прорезался и голос.

— Да, — говорил он, — да, да, да!

Чистые сердцем Бога узрят

 

Подарок монаха — тёмно-красные чётки из крепких суровых ниток были со мною на Святой земле. Как они дивно благоухали, впитав в себя запахи Камня помазания, мироточивых икон, освящённого масла Фавора, они хранили прикосновение к камню Распятия на Голгофе, к граниту Сорокадневной горы, к прибрежному песку Иордана, к следу от стопы Спасителя на горе Вознесения, они уже сами стали малой частичкой Святой земли.

Но сколько ни живи в Иерусалиме, всё будет как мгновение, И вот уже самолёт, как перелётная птица, летящая на север, возносит меня над Яффой и устремляется к синей воде Средиземного моря. Снежные облака остаются стеречь святые пределы, вот и вода, в ней отражаются редкие тучки, стоящие над своей тенью. Какая грусть! Какая печаль ради Бога. Достаю из нагрудного кармана чётки, вдыхаю их утешительный запах. Так отрадно, так спасительно перебирать узелочки. И читать открытую Псалтырь: «Пойдут от силы в силу; явится Бог богов в Сионе. Господи,…услыши молитву мою… яко лучше день един водворех Твоих паче тысящ… Яви нам, Господи, милость Твою, и спасение Твое даждь нам»… И вот это место, будто специально написанное для чтения в пространстве меж небесами и землёй: «Истина от земли возсия и правда с небесе приниче, ибо Господь даст благость, и земля наша даст плод свой».

Да, так. Побывавший на Святой земле уже больше никуда не хочет, как только снова вернуться сюда. Здесь наше спасение, здесь Святая Русь. Знающий Священное Писание, любящий Евангелие, Деяния и Послания святых апостолов, даже приехавший сюда впервые, ощущает небывалое счастье того, что он не открывает Святую землю, а вспоминает её. Да, он был здесь, был сердечными очами, когда слушал в церкви Евангелие, читал его сам, когда вникал в творения святых отцов. Он вспоминает эти места, душа его была здесь и ещё будет, когда, прощаясь с землей, навестит те места, где была безгрешна.

Молитвенный запах чёток потихоньку истончается, улетучивается, и, хотя я понимаю, что это неизбежно и его не убережёшь, утешаю себя тем, что много у меня и других знаков пребывания на Святой земле. Вот камешек со дна Иордана, вот веточка маслины с Елеонской горы, вот камешки с Фавора, листочек от дерева в Иерихоне, на которое вскарабкался маленький ростом Закхей, чтоб видеть Спасителя. Вот пузырьки с маслом, освящённым на Гробе Господнем, у погребальной пещеры Божией Матери, флакончик с хвойным маслицем из монастыря Святаго Креста. И многое-многое другое. Рубаха, в которой уже несколько раз погружался в целебные воды Иордана, свечи, обожжённые Благодатным огнём, бутылочки с водой источников Божией матери в Назарете и в Горней, от источников святых Онуфрия и Георгия Хозевита и Герасима Иорданского. Ветки, листья, шишки. Что-то уже раздарил, что-то уже убыло или даже куда-то исчезло…

И легко было бы сказать: вот так и проходит всё, так исчезает память, заносится, как песком, новыми впечатлениями, суетой жизни, делами, вроде бы важными, но так говорить нельзя. Почему?

В моей жизни и вообще в жизни того, кто побывал на Святой земле, свершилось главное событие. Может быть, ради этого я и жил: был на Голгофе, причащался у Гроба Господня. И это — в сердце. Это не понять головой. Она не может вместить всех впечатлений от пребывания на земле Спасителя.

Никому не запомнить такое обилие имён, фактов, дат, событий, о которых узнаёшь, и об этом даже и печалиться не надо. Вся надежда на сердце — оно вместит, оно сохранит, оно спасёт. Только лишь бы самому не затемнить сердечную чистоту. Как?

— Молитвой чистить душу и сердце, молитвой, — говорит монахиня, — Чистые сердцем Бога узрят. И при жизни многие сподобились видеть то, что здесь всегда на Святой земле.

Что всегда?

Ну вот, например, Благодатный огонь, свет Фаворский. Мы его видим в ночь на Преображение, а он всегда над Фавором, всегда. Молитвенники видят, и им не удивительно… Так и Благодатный огонь, он всегда у Гроба Господня. Я ещё помню старца Игнатия, он всегда служил литургию в Хевроне. Служил и видел Святую Троицу под Маврийским дубом. Правда, ещё дуб был зелёный. А в Горней матушка игумения Софрония видела старца с посохом, так изображают Иоанна Крестителя. Спрашивает его: «Кто вы?» Говорит: «Я здесь хозяин». Благословил, исчез. Она смотрит на икону: — Он!

Да, — осмеливаюсь сказать монахине. Вот я очень грешный человек, помню в первый раз на Святой земле жил в Вифлееме. Ночью выбегал из гостиницы, смотрел. И однажды гляжу — звезда идёт от Поля пастушков, от Бет-Сахура к храму Рождества. Ну, может, спутник какой или самолёт далеко вверху, но показалось звезда.

— А в последние времена, — говорит матушка, все звезды сойдут с мест. И все покажут один путь.

На Святой земле всего за один срок пребывания паломники встречают все двунадесятые праздники: от Рождества Христова до Его Вознесения и Сошествия на апостолов Духа Святаго, все Богородичные праздники, от Рождества Пречистой Девы до Её Успения. И всё время с паломниками Воскресение Христово, Пасха. Господня Пасха сияет все дни. Ибо какие бы маршруты ни были по расписанию, но чаще всего они проходят в Иерусалиме и всегда приводят ко Гробу Господню. Здесь истинная благодать, здесь не иссякает благословенный свет, сошествие его с небес видел я, грешный, в последнюю субботу Великого православного поста. Как отблагодарить Господа за такую несказанную милость?

Когда это было, в каком году, уже не важно. Здесь, на Святой земле, свершилось центральное событие мировой истории — приход Сына Божия к людям для их спасения, Вознесение Сына к Отцу Небесному, Вседержителю, и здесь, во всем и везде, ожидание Второго пришествия Христова. Здесь даже обычное время идёт иначе. Иногда день летит как минута. Но вспомнишь этот день, и он, пролетевший за краткий миг жизни, становится вдруг огромным, как целая жизнь. В глазах просторы Тивериады, тропинки на воде, по которым ходил «аки посуху» Иисус Христос, гора Блаженств, гора насыщения пятью хлебами пяти тысяч, Кана Галилейская, нескончаемые дороги, «Фавор и Ермон радуются о имени Господнем». Вот здесь срывали колосья ученики в день субботний, здесь набросились на них иудеи, в глазах нежное, розово-белое здание церкви 12 Апостолов и источник св. Марии Магдалины-мироносицы… А какой был огромный день вчера: Вифлеем, Вифания. А завтра — Яффа, апостольские деяния Петра, праведная Тавифа, поедем через ветхозаветные места, над которыми остановилось солнце по молитве Иисуса Навина…

Боже ж Ты мой, мы в Святой земле, мы дышим горним молитвенным воздухом, видим такие же деревья, что росли и в евангельские времена, поднимаем взгляд и пытаемся запомнить очертания гор и холмов, ведь они все те же, именно их видел Спаситель и Его Пречистая Матерь. Сколько раз Они ходили от Назарета в Иерусалим на праздник Пасхи. Это мы несёмся в автобусе с кондиционером, а Они? Правда, и нам достаётся иногда пройти пешком по Святой земле. Идёшь и надеешься, что хотя бы однажды попадёшь подошвой на то место, которого коснулись Его пречистые стопы.

В программе пребывания паломников предусмотрен свободный день. Каждый волен Заполонять его своими делами. Но все, как сговорясь, идут в храм Воскресения Господня. Да, были тут с матушкой, да, обходили святые места, все закоулки храма, спускались в храм обретения Креста, слушали глухие удары у места бичевания Христа, кланялись гробнице Никодима и Иосифа, стояли в приделе Ангела, вползали на коленях в Гроб Господень, торопливо молились, потому что торопят, шли к приделу Лонгина Сотника, припадали к тому месту, на котором стояла Божия Матерь; поднимались по крутой лестнице к Голгофе… Всё прошли. Но хочется всё повторить и усилить своими молитвами, так, чтобы никто не торопил, помолиться за родных и близких, за Россию, подать записочки греческим монахам…

И все надежды сбываются. А что-то купить памятное для подарков на родине? O, это успеется, и это никуда не денется. Тут пройти невозможно, чтоб что-то не купить, тут со всех сторон хватают тебя и просят обратить внимание на пёстрый восточный товар. На кого ж и надеяться торговцам, как не на русских.

И, конечно, пройти самому, в одиночестве, Скорбный путь, последний земной путь Спасителя, узкую и незабываемую виа Долорозе. Лучше сделать это или рано утром, до открытия лавочек по обеим сторонам, или после их закрытия, но когда ты в молитвенном состоянии, когда настроен сердцем идти за Христом, тогда ни крики торговцев, ни толкотня туристов не помешают тебе.

В этот свободный день я решил исполнить давнюю свою надежду — обойти Иерусалим, Старый город. По схемам и картам я уже мысленно примерялся и думал, что часа за два обойду.

Так и сбылось. Перекрестясь на Троицкий Собор Русской Духовной миссии, подошёл к Яффским воротам, к тем, в которые входили во все времена паломники из России, приплывшие в Яффу, и под грохот машин и отбойных молотков, под громкие крики муэдзина из уличного репродуктора пошёл навстречу солнцу, так, как ходят у нас крестные ходы вокруг Божиих храмов на Пасху и в престольные праздники.

Бегущие навстречу дети, солдаты женского и мужского пола с автоматами, велосипеды и тележки с зеленью, рёв машин, синие облака выхлопных газов — вот сегодняшний Иерусалим. Но слева возвышались стены Старого города. За ними, я знал, были здания армянского квартала. Вот и армяне, два юноши, выдирающие из щелей стены колючую, ещё зелёную траву. Русская свеча на Елеоне, от взгляда на которую стало спокойно. Тут пошли бесчисленные надгробные камни — мечта о помиловании на Страшном суде. Есть древнее поверье, что если кто будет похоронен у стен Старого города, у Иосафатовой долины, то при Страшном суде будет спасён. Вряд ли это православное поверье. Как же тогда быть верующей старухе, не бывавшей в Иерусалиме и упокоившейся на деревенском погосте?

Справа, на склоне Елеонской горы место, на котором Иисус оплакал Вечный город. Там католическая часовня в виде слезы.

Запустение, мусор на могилах. Некоторые покрыты высохшими пальмовыми ветвями. Ветви и в проходах, трещат под ногами. Крестился на Гефсиманский сад, хорошо видный от стен, на церковь святой Марии Магдалины.

Вот и Золотые ворота. Решётка, но подойти можно. Через эти ворота входил Спаситель в Иерусалим, здесь кричали «Осанна!» те, что всего через пять дней будут кричать: «Распни Его!»

Мальчишки издали кидают камешки — кто дальше. Встал на колени, молился о Втором пришествии, о милости к России, о себе, грешном, о родных.

Жара стояла египетская. У Львиных ворот нашёл немного тени, отдышался. Да-а, грязища кругом была такая, что очень хотелось перенести весь Старый Иерусалим в Россию, в любое её место, уж православные все бы прибрали, устелили бы коврами цветов. Поднялся ветер, но не облегчающий, жаркий, понесло пылью. Поднял голову летает надо мной огромная стая птиц, больших, тёмных и белых. Пригляделся — да это же мусор, полиэтиленовые пакеты подняло ветром и носит в воздухе.

И снова шёл среди могил, и мусора, и торговцев, сидящих на могильных плитах и разложивших сувенирную мелочёвку. Повернул налево, по-прежнему стараясь идти ближе к стене. На траве у стены много людей. Спят, пьют, едят, играют, опять же торгуют. Но видно, что сегодня жарко не только мне, бледному северянину, но и этим смуглым южанам.

Долго шёл по улицам Иерусалима, уже не старого, бесконечные торговые ряды, обжорки, нищие: «Шекель, шекель!» Молодые понаглее: «Ван доллар! Руськи, какдиля?» — мотоциклы, люди, на ходу говорящие по мобильным телефонам, что-то устраивающие. Измучившись, сел на каменную скамью, и показалось, что сижу среди непрерывно двигающихся по заданным программам роботов. Жива Россия, думал я, жива: она идёт за Христом, конечно, но и здесь, среди синтетики и электроники, есть живые люди, редко, но есть.

Шёл, и как-то невольно вдруг вспомнились, не знаю чьи, стихи, одна строфа: «Духовный меч острее бритвы и закалённее клинка. И тихий стих простой молитвы — надёжный щит на все века».

И утешал себя тем, что никакими словами не выразить силу впечатления от Святой земли. Одна надежда на память сердца, на память душевного зрения. А слова, что наши слова! Язык будущего века — молчание. И земной Иерусалим — только ожидание Иерусалима небесного, града взыскуемого, строитель которого Сам Господь.

В земной жизни дано счастье — возможность приехать к месту Воскресения Сына Божия. Главный итог паломничества в Святую, землю — становится легче жить. То, что мы знаем из пасхального тропаря: «Христос Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав», подкрепляется увиденным.

ПлохоПриемлемоСреднеХорошоОтлично (1 votes, average: 5,00 out of 5)
Загрузка...

Оставить комментарий

В комментариях не допускается хула на Церковь, пропаганда ересей и сект, оскорбления авторов и участников дискуссии.

XHTML: Вы можете использовать эту разметку: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

 Подпишись на RSS

Рассылка новостей. Введите адрес электронной почты:

Наш информационный партнёр:

МолитвослоВ.BY

Поддержите наш сайт:

WebMoney: R373636325914; Z379972913818; B958174963924

Свежие записи