С утра пораньше… Владимир Крупин3 min read

Записки разных дней …

Владимир КрупинОСЕНЬ  ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМОГО. Я на телевидении, редактор Дискуссионного клуба. Всегда идём в прямой эфир. Приглашаю Кожинова, чем-то ему нравлюсь, он приглашает после передачи посидеть  с ним, «тут недалеко», в ресторан «Космос» После «посидения» зовёт поехать «в один дом у Курского вокзала». Там вино-чаепитие. Кожинову все рады. Хозяйка вида цыганистого, весёлая. У неё большущая кошка Маркиза. Очень наглая, всё ей разрешается. Хотя хозяйка кричит: «Цыц, Маркиза, не прыгай на живот, ещё рожать буду!» Вадим Валерьянович весел тоже, берёт гитару.

— Самая  режимная песня: «На просторах родины чудесной, закаляясь в битвах и труде, мы сложили радостную песню о великом друге и вожде». Так? Вставляем одно только слово, поём. — Играет и поёт: «- На просторах родины, родины  чудесной, закаляясь в битвах и труде, мы сложили, В ОБЩЕМ, радостную песню о великом друге и вожде. Сталин — наша слава боевая, Сталин — нашей юности полёт. С песнями борясь и, В ОБЩЕМ, побеждая, наш народ за Сталиным идёт…». Да, друзья мои, был бы Сталин русским, нам бы … — Не договаривает. Потом, как бы с кем-то доспаривая: — Исаковский — сталинист? Да его стихи к юбилею вождя самые народные. Вдумайтесь: «Мы так вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе». Это же величайший народный глас: и горечь в нём и упрёк, и упование на судьбу. А евтушенки успевают и прославить и обгадить. Нет, если бы не Рубцов, упала бы поэзия до ширпотреба. Представьте:  Рубцов воспевает Братскую ГЭС, считает шаги к мавзолею, возмущается профилем Ленина на деньгах, как? Ездит по миру, хвастает знакомствами со знаменитостями, а?

Тогда я впервые услышал и имя Рубцова и песни «Я уеду из этой деревни», «Меж болотных стволов красовался закат огнеликий», «Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны», «В горнице моей светло»… да, та ночь была подарена мне ангелом-хранителем.

А жить Рубцову оставалось два года.

ТРЕТИЙ РАЗ  на Великрецкий Крестный ход идут сербы. Залюбуешься: мужчины высокие, красивые, сильные, женщины не отстают. Одежда будто на смотр национальной вышивки. У костра (а уж грязь нынче, а уж дождь! даже разрешили костры на привалах разводить, чтоб обсушиться), у костра с юмором рассказывают, как на руках вытаскивали из грязи квадрацикл полицейского. «Он хотел слезть с сидения, мы не разрешили, так с ним вместе и вынесли».

«ПОЭМА СТРАНСТВИЯ, она Куняеву посвящена. Чтоб он не думал, что один в поездке этой был акын». Так я начинал своё рифмованное сочинение о нашей поездке  в программе «Байкальский меридиан» году в… примерно в середине 80-х и огласил его во время последнего застолья. Да, было такое счастье: Распутин, Потанин, Куняев, аз многогрешный с женою, свершили недельную поездку. Вот уже  нет на земле Распутина, опустело в моей жизни пространство надёжного друга, что делать,  так Бог судил. Прямо делать ничего не могу, тычусь во все углы. Вроде и не болен ничем, а еле таскаю ноги. Некуда пойти, некому позвонить. Чаю не с кем выпить.  Сегодня сел перечитать его письма, хотя бы одно для утешения, вдруг эти листки. Думаю, это-то можно огласить:

«Закончим чтенье до рассвета. Читаю:  Первая глава. С кого начнём? Начнём с поэта: он делегации глава. Ведёт вперёд, печали нету, туда, куда течёт Куда (река). Рысцой бегущего поэта (Куняев по утрам бегал) узрела вскоре Усть-Орда. Узрели дети и отцы, и Баяндай, и Еланцы.

Ценою тяжких испытаний, осиротив родной Курган, был с нами верный наш Потанин, наш добрый гений, наш титан. Но правды ради отмечаем, был часто он большой нахал: пил закурганно чашку с чаем и на Терентии пахал (то есть всегда на выступлениях рассказывал о земляке Терентии Мальцеве).

То с радостью, то, может, с болью, с затеями и без затей, вёл наши встречи и застолья бюро директор Алексей (Владимирский). Труды бюро совсем не просты: пять раз на дню экспромтом тосты.

Поэмы круговая чаша идёт к тому, сказать пора, была в пути Надежда наша. Жена мне, ну а вам сестра. Зачем, зачем в такие дали, зачем, пошто в такой мороз она поехала за нами? Зачем, ей задали вопрос. «Прочла я  письма декабристов, их жён Волконских, Трубецких… рекла: считайте коммунистом, поеду, я не хуже их».

Я сочинял оперативно, хоть нелегко для одного. Всех нас хвалили коллективно, но персонально одного.  Кому обязаны поездкой, чей свет весь освещает свет. И вообще, заявим дерзко, кого на свете лучше нет. Он одевался всех скромнее, он телогрейки (ватники) покупал, пил меньше всех, был всех умнее, пред ним приплясывал (штормил) Байкал.

Мы все причёсаны, умыты, у всех у нас приличный вид, идейно и реально сыты… а чья заслуга? Маргарит. (Сопровождающая из обкома КПСС). Вот нас покинул Витя Шагов (фотокорреспондент), печально это, но зато вело, как знамя над рейхстагом, нас Риты красное пальто.

Итак, нимало не скучая, уборку хлеба тормозя, мы шли, куда вела кривая «меридианная» стезя. Различных наций здесь немало, что знали мы не из газет, но что приятно умиляло: французов не было и нет.

Вот на пути река Мордейка. Бригада хочет отдохнуть. Но вдруг нарядная злодейка… с наклейкой преграждает путь. Сидим, уже не замечая, что пир идёт под видом чая.

Алой, Куреть, Харат, Покровка, Жердовка и «Большой» Кура… Нужна, нужна была сноровка брать укрепленья на ура. Такие были перегрузки! Но мы работали по-русски.

Мелькали овцы, свиноматки, бурят на лошади скакал… Казалось мне, что воды Вятки впадают в озер Байкал.

Встречали всяко, как иначе. Ну, вот пример: возил шофёр, земляк Астафьева и, значит, известен был ему фольклор.

Записки из десятков залов. На них бригада отвечала. Мы заклеймили все пороки, а красоту родной земли, давая совести уроки, до занебесья вознесли.

Как нас кормили! Боже правый! Сверх всяких пищевых программ. Пойди, найди на них управы, на водопады тысяч грамм, на град закуски, дождь напитков, на мясорыбную напасть. О, ужас! В талиях прибытки…хотелось отдохнуть, упасть, упасть под кедры, под берёзы. Но уже шли в атаку позы (сибирские пельмени), и  с ним соленья и варенья атаковали нас подряд. Но побеждал всех без сомненья сверхсытный местный саламат.

Как нас кормили, Боже правый! За нашу прозу, очерк, стих. Никто нигде в чужих державах давно не кормит так своих. Ольхонский стол нас доконал: вломился на него Байкал. За хлеб, за соль тяжка работа. Вперёд, усталая пехота!

Наш катерок был без названья, а как назвать, вот в чём вопрос. Решили чрез голосованье назвать его «Поэтовоз». На нём забыли мы о доме: ещё бы — мир здесь сотворён. Мир сотворён! А ещё кроме Андрей Баргаевич рождён (большой начальник).

Вдруг шторм! Как страшно Наде с Ритой: «Поэтовоз», ведь он — корыто. Причалили: ну, как Пицунда. «Нырнём!» — Куняев приказал. Нырнули, а  через секунду обратно, это же Байкал.

Друзья, вы ждёте эпилога? Но впереди  ещё дорога. Да и едва ли выносимо —  поставить точку и понять, что впору плакать и рыдать: ведь эти дни невозвратимы.

Спасибо всем, кто нас встречал, за хлеб, за соль, за чай! Гори-гори любви свеча, гори, не угасай!»

Ох, Валя, Валя…  Такая тоска. Так внезапно налетает память о нём. Вот тут он сидел. Вот то говорил.

САШКА — ТОПТУН. Его так прозвали. Попал в аварию. «За один замес, — говорит  он, — залетел в первую группу».

Ходит  плохо, больше стоит на месте, в углу пивной, перетаптывается. От того и зовут топтуном. Сила в нём ещё есть. Она вся сосредоточилась в левой руке.  Любимое его занятие — спорить на бутылку, кто кого пережмёт. Ставят локти на стол по одной линии, сцепляются ладонями и, по команде, стараются прижать руку соперника к столу. Сашка своей левой рукой всех побеждает, от того, знающие Сашку, с ним не состязаются.

Хвалясь очередной победой и предвкушая её обмывание, он сжимает левую руку в кулак, подносит к носу побеждённого и сообщает: «Не ком масла, могилой пахнет».

Среди его лагерных выражений есть и такое: «Удар глухой по тыкве волосатой — травинка в черепе сквозь дырку прорастёт». Эта мгновенная смена событий: удара кулаком по голове — тыкве волосатой и тут же прорастающая  травинка. Почему дырка, а не трещина? Эта уголовная похвальба не от жизни, вообще от заблатнённости.

Ещё выражение. Едем, не едем, а летим по вятской области с водителем Серёжей Косолаповым. Он, по хрестоматийной страсти русских к быстрой езде, машину не ограничивает, и дорога меня просто убаюкивает. Столбы придорожные сливаются в полупрозрачную стеклянную стену. У меня вырывается хвалебное восклицание нашему полёту. Серёжа сделал знак рукой, мол, погоди маленько, и сказал:

— Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах.

И не прошло и минуты — асфальт кончился, мы заковыляли по просёлку. Действительно, недолго мучилась старушка. Тут нет никакого неуважения к старости, никакой старушке проводов не достичь, а мы стали мучиться от ухабов, когда старушка уже отмучилась.

СТОИМ В МАГАЗИНЕ. Продавщица ушла. «Выдерживают, как в «Заготскоте». Это выражение человека постарше. А помоложе: «У нас всё так: магазин для продавца, а не для покупателя, больница для врача,  не для больного, склад для кладовщика, трактор для тракториста». Тут же третий: « И не говори (женщина бы начала: ой, не говори), сейчас ведь не кто ты какой, а кто кому кто есть».

Возвращается продавщица. Ей: «Ты что народ держишь?»  Она: «Да какой тут народ — два человека». — «А мы что, не люди?»

В ПЬЯНОЙ КАМПАНИИ травят анекдоты. Смеются любому, так как уже все пьяны, особенно один.  «Алкоголик пришёл домой, принёс шоколадные конфеты, даёт сыну. — Самый пьяный поднимает голову, слушает. — Никогда не приносил. Сын ест, торопится, боится, что отнимут. Отец гладит его по голове: «Что, балдеешь?»  Пьяный мужик вдруг громко плачет. Мужики смеются и говорят о нём: «Балдеет».

ЖЕНЩИНА В ЗИМНЕМ пальто нараспашку. Под пальто старый атласный халат. Живёт без мужа с тремя ненормальными детьми. Вовсю хохочет, рассказывая про детей:

— Один часы понимает, другая пузырьки моет. Третий пока мычит.  Есть захочет, так мычит, просит. Мух ловит, крылья отрывает, чтоб ползали. И за ними ползает.

СОЛНЫШКО,  ТОПОЛИНЫЙ  пух лежит на дорожке в саду.  Бабочка летает, выбирает место, чтоб сесть. Садится.  Тень от поднятой в воздух пушинки проплывает по её крыльям.

СЫН НА ОСТАНОВКЕ чувствует, что отец чем-то опечален и старается оттащить его от плохих мыслей: «Пап, а это наш идёт?» — «Нет, двадцать девятый» — «А это какой, наш?» — «Нет, это двадцать первый». — «А наш какой?» — «Вон двести седьмой идёт». — «Двести седьмой! — восклицает малыш,  — двести седьмой! Давай порадуемся!»

И часто потом в жизни, когда отцу становилось плохо, он вспоминал своего сына и говорил себе: «Двести седьмой, давай порадуемся».

ПРОСНУЛСЯ  — ПЛЕЧО болит. Вчера натрудил, спиливали и разделывали отжившую яблоню. Да и воды натаскался.

А яблоню очень  жалко. Почти тридцать лет назад купили эти пол-домика, и уже тогда хозяева говорили, что пора эту антоновку убирать. А она все годы давала урожаи. Иногда вёдер по двадцать. А на вкус антоновка какая была!

Уже была. «Дедушка, — спрашивает внучка, — а что раньше было? — «Раньше, внученька, всё было». Такой грустный юмор.

Очень скромно она цвела, эта яблоня. А яблоки какие!  Протягивала на длинной ветке прямо на веранду. Сейчас последнее привёз.

ТАК ЛЮБИЛ юг, Крым, весь его исходил, изъездил. Только из-за него да из-за Тамани можно было жениться на Надечке. Особенно Керчь. Митридат, Аршинцево, Осовино, Эльтиген, катакомбы, море, море.

Помню, назавтра уезжать. Надя накупает фрукты. «Зачем такую тяжесть? В Москве то же самое, по тем же ценам!» — «Да, но это  з д е ш н е е».

И вот, убежал к морю. Сижу. Так хочется написать прощальный стих. Но никак нет рифмы Керчи. Наконец, итальянцы помогли. Вспомнил песню о прощании с Римом, приспособил сюда. «Кончилось лето. Прощай, благодать! Скажем югу: «Ариведерчи!» Завтра поезд начнёт километры считать на северо-запад от Керчи».

Больше ничего. Но вот же запомнилось.

И через сорок пять лет после этого звонок. Толя:  — Записывай. «Мой друг, от радости кричи и тёщу называй мамашей. Ведь тёща родилась в КерчИ, а Керчь, представь, отныне наша!»

ТРИ  РАССУЖДЕНИЯ.   Не смотрю телевизор. Совсем. Он мой личный враг. Если и гляну, то только убедиться, что он становится всё паскуднее, пошлее, лживее. И, по счастью, в интернете долго ничего не понимал. А когда понял, тем более обхожусь без него.

Но начал  писать о Ближнем Востоке, о Палестине, поневоле стало нужно быть информированным. И вот, как говорит молодёжь,  подсел временно на телевизор и интернет. Итак, событие одно и то же освещается всегда по-разному. Взрывы, стычки, бои, стрельба.  Всё время жертвы. «Убиты семь солдат». Одна сторона говорит, что это было  так. Другая: нет, было не так. И всё упирается в этот спор. Но главное в цифрах тонет: люди-то убиты.

Но рассуждение не только в этом. Смотрел я в эти экраны, и в теле и в ноут-буке, и заметил, что молитва моя хладеет, становится рассеянной, мысли бродят в новостях, сведениях. Там же не только то, что мне нужно, там сбоку и сверху лезут постоянно какие-то чубайсы-якунины-васильевы-гайдары-ангеле-бараки-нетаньяху… чего-то всё всплывает из прошлого, что найдены какие-то новые факты, что того-то не отравили, а сам умер, а этот не сам умер, а отравили… Зачем мне всё это? Зачем этим мне набивают голову,  просто втаптывают в неё, как солому в мешок, мусор фактов. А я с этой головой иду к иконам, читаю Правило,  молюсь. И какая же это молитва? Рассеянная, говорят святые отцы. То есть телевизор, захваченный бесами, успешно отвоевал ещё одну молящуюся человеко-единицу. Такой применим термин.

И только тем и спасаюсь, что надеюсь на милость Божию, на то, что когда  ум мой выталкивается в склочное пространство мира, то сердце моё остаётся с Богом. О, не дай Бог иначе.

И рассуждение из этого же порядка. Оно о нападении на русскую литературу. Вот, пришли к нам в 60-е и далее, книги и имена зарубежные. Они же действовали на писательскую и читательскую атмосферу. Тот же Хемингуэй. Ладно бы Фолкнер, Грэм Грин. Нет, радостно подражали не сути, а  ф р а з е. Ещё бы: «Маятник отрубал головы секундам». Это Набоков. За ним Катаев, другие.

Легче взять форму, нежели содержание. Ананьев вообще строил фразы как левтолстовские, и что?

И тут опять же победа бесов: убивание главной составляющей русской литературы — духовности.

— ДОСТОЕВСКИЙ УМЕР, — печально говорит пьяный писатель, — Некрасов умер.

— И что из того?

— Да и мне что-то нездоровится.

«НЕ ПОДЛЕЖИТ РАЗГЛАШЕНИЮ». В Сергиевом Посаде у Троицкого собора женщина рассказывает: «Мама умерла и приснилась уже после сорокового дня. Приснилась, да как-то неясно, я ничего не поняла, переживала. Вдруг ночью звонит сотовый телефон. Её голос: «Дочка, у меня всё хорошо». И всё. «Так откуда она звонила?» — недоумевает другая. «Не знаю. Оттуда, значит». — «А что на телефоне обозначилось, какой номер?» — «Номер не подлежит разглашению».

Тут же мужчина в годах рассказывает историю, которая была в Загорске во время войны:

— Уже летали самолёты, даже и бомбы бросали. Один  мужик говорит женщинам на улице: «Чего вы всё болтаете, да щебечете? Вот немец на вас бомбу свалит, перестанете языками трепать. Да. А назавтра прилетела бомба, и только его и ранило. Вот ведь, сказано: нельзя никому зла желать. Да ещё хорошо, что не до смерти.

ВО СНЕ ГОВОРЮ итальянцам, стоя на площади перед собором святого Петра: «Да какие вы римляне, да вы просто итальяшки-макаронники! Где центурионы, где тяжелая поступь войск Цезаря, где их крик: «Идущие на смерть приветствуют тебя! А у него жена, у Цезаря, выше подозрений. Где отважные  наследники Македонского, попирающие чужие земли кожаными сандалиями». Мне отвечают: «А ты чего нас комиссаришь? И вы не русичи, да и ты не храбрый росс непобедимый. Где твой Суворов?  Хошь на тебя факты выкатим?».

Во сне я вынужден с этим согласиться.

НА ЗЕМЛЕ ДЕРЖАТ нас не правительство, не экономика, а молитвы друг за друга. (И чего умничаю, будто в этом какая новость).

ГЛУПЫЙ ПИСАТЕЛЬ счастлив: он думает, что всех осчастливил. Думает: моя мысль самая верная, и хотя глупее этой мысли нет ничего, счастлив и всё тут. Да и пусть будет счастлив. Кто-то же и его прочтёт. Тёща обязательно. Ещё и гордиться зятем будет.

Да что я о глупых? Начни о них рассуждать и сам поглупеешь. Хай живут и пасутся.

— ЗАПИСЫВАЙ!  — весёлый голос по телефону. Толя. Не было ни одного моего дня рождения без его поздравлений. Многие, стыдно мне! пропали. Вот это надо сохранить. На 55 лет: «Мой друг, напрасны отговорки: не врут листки календаря: ты заработал две пятёрки уже в начале сентября. Мы испытали всё на свете, нам на судьбу нельзя пенять. Но как бы нам пятёрки эти на пару троек поменять».

— Записываю!

— «Я знаю, былью станет небыль: мы и в гробу не улежим. И босиком с тобой по небу, всем сделав ручкой, убежим. Так в детстве, вырвавшись из дому, на вольной воле я и ты, рванём по лугу заливному, ныряя в звёзды и цветы. По зову сердца мы над бездной по звёздным тропочкам пройдём, и на скамейке поднебесной друзей потерянных найдём.  И вспомним радостно былое, забудет вечность о часах, когда Распутина с Беловым обнимем мы на небесах». Записал?

— Записал! Ну, Толя, нет слов!

— Повтори.

— Нет слов!

— Для ослов. Для меня повтори. Читай с выражением и с воображением. Через тебя послушаю себя.

Читаю с выражением.

— Нормально, —  оценивает себя  Толя.

-Да, Толя, мне вчера четыре рубахи подарили, но ты всех смёл. Рубахи, даст Бог,  до гроба успею износить, а стих твой нетленен и загробен.

—  Надгробен, — поправляет Толя. — Ну, а пока ты не в гробу, благодари свою судьбу. Лелея милую Надежду, носи дарёную одежду. Как вьюнош в новенькой рубахе, не думай о могильном прахе.

— Это сейчас? Прямо на ходу, сейчас сочинил?

— А как иначе? У  меня только так. Сочинил  лично, и, как иначе?  на отлично.  Вот я такой.  Чего-то меня всего прижимает, всё болит, а стих отвлекает. Втирая в кожу випросал, я гениальный стих писал. Когда вся мазь в меня всосалась, вся гениальность рассосалась.

— А помнишь, Толя, писали в письмах, в отрочестве: «Пусть будет нерадостным час, пусть воет осенняя вьюга. Пусть люди забудут о нас, но мы не забудем друг друга».

— Как же! На конвертах на обратной стороне: «Машинисту больше пару, почтальону шире шаг!»

— Или: «В синей дымке туманного вечера, в угасающем свете зари, вспоминая друзей и товарищей, среди них и меня вспомяни!»

— Да, Толя, вспомнил к случаю своё, давнее: «А как я живу здесь, мой друг дорогой, скажу я тебе по порядку: душа устремляется вслед за тобой, летит из Никольского в Вятку». И ещё, тоже давнее: «У нас с тобой, Толя, дороженьки две: ты в Вятке смеёшься, я плачу в Москве». Это когда ты как султан турецкий восседал среди умных красавиц в библиотеке, в  «герценке», и вы мне позвонили. — «Да, был как баобаб среди баб. Это Шумихина шутка».

Вот такое у меня радостное утро вступления в год 75-й.

РЕБЁНКА ГОРАЗДО труднее научить писать от руки, чем тыкать в кнопки. Вот и секрет всеобщего поглупения. От руки или от кнопки?

Пишешь рукой — умнеешь, тычешь в кнопки — глупеешь.

Именно в этом разгадка потери вот уже второго поколения. — «Ах, наш Ника в четыре знает все игры, все буквы!» — Через десять лет: — «Никочка, где ты был ночью? Никуша, да ты куришь?» — «Отстань! Деньги давай!»

БЫВАЛА В ЖИЗНИ усталость. Обычно физическая. После долгой дороги,  после работы. Такая усталость даже радостна, особенно, если дело сделано, дорога пройдена, преодолена. Но сейчас усталость страшнее, она не телесная, нервная, головная. Душа устаёт от всего, что вижу в России. Еле иногда таскаю ноги.  И знаю, что и это великая от Господа милость — живу.

Иногда искренне кажется, что умереть было бы хорошо. А жена? А дети-внуки?  У Шекспира: «Я умер бы, одна печаль: тебя оставить в этом мире жаль». Апостол Павел пишет, что ему хочется «разрешиться от жизни и быть со Христом», но ему жаль тех, кто в него поверил и кому  без него будет тяжело как овцам без пастыря. И остался ещё жить. То есть он мог распорядиться сам своей судьбой. В отличие от нас, смертных.

Да и он не мог. Уходил апостол из Рима. От казни. А Спаситель повернул обратно.

БОЯЛИСЬ ИУДЕЕВ. В Деяниях апостолов (24-27): «Желая доставить удовольствие иудеям, Феликс оставил Павла в узах».

И чуть пониже (25-9): «Фест, желая сделать угождение иудеям…».

ЛЕТИМ НАД Византийской империей. И чего им не жилось? Не голодали же! Захотели жить ещё сытнее? Так что вот поэтому и, увы, летим над Турцией.

Батюшка рассказал о старце афонском Паисии. Когда он летел на самолёте, то над Святой Землёй, Палестиной, Сирией чувствовал благодать. Над Пакистаном (для него) похолодело.

ЦЫГАНСКАЯ СТОЛИЦА город Покров знаменит своим цыганским кладбищем. Там же и православное. Ездили на могилу поэта Николая Дмитриева. («Если правда, что жизнь — это песня, значит, детство — припев у неё»). Могилка скромна, ухожена, цветы.

А по соседству цыганские, как назвать эти захоронения, над которыми высятся памятники — скульптуры захороненных. Ни у Мао-цзе-дуна, ни у Ким-ир-сена нет подобных. Высятся выше деревьев. В три роста, с  неимоверным подобием головы и фигуры. Будто гигантские слепки.  И надписи соответственно: «Барону Мишке безутешная семья». Или: «Барону Яшке от семьи», «Барону Гришке от родственников».

Сколько же надо денег нацыганить на каждый такой памятник?  Одна цыганка на улице, когда я попрекнул её, что не перестаёт просить, ведь подал уже, совесть надо иметь, зарыдала вдруг: «Муж бьёт меня, если приношу мало денег».

— А что вам, мало денег от продажи наркотиков?

— Ой-вэй, это мужчины-мужчины! Дай, золотой, дай ещё бумажку, пожалей, пожалей. Давай за дом отойдём, я тебе следы от плётки покажу. Идём!  Давай, давай!

И так страстно и зовуще глядела, будто в чертоги звала.

— Я ДАЖЕ  ночью очки не снимаю, чтобы лучше сны видеть.

СИЛЬНО ПЕРЕУЧИВШИЙСЯ  вятский студент-лингвист писал диплом о народной поэзии (Обряды, заговоры, причитания…).  Когда шли примеры, то я всё прекрасно понимал, когда же студент делал какие-то к ним подводки, не понимал  ничего. «Ритмизированный русский язык цикличной обрядовости сезонных трудовых и религиозных праздников в вятском диалектизированном говоре отличается от аналогичных в говорах и языках романо-германской и кельтской культур и несопоставим с конструкцией наших апофегм и морфем…».  Каково?

Студент, тебе в детстве приносили подарочек с ярмарки, или презент из супермаркета?

Еду в автобусе по вятской дороге. Сзади говорят о девушке, которая собирается замуж.

— Да ещё она всё чего-то ещё кочевряжится, будто женихов выше головы, будто в них, как в сору, роется.

— А сколько ей натикало?

— Да уж не пределе.

— А если на пределе, будь добра и  за перестарка. Ещё чего-то разбирается.

— Эдак, эдак, некуда тянуть, надо выскакивать.

— Как не надо, надо. С мужиком-то наплачешься, а без него навоешься…

И какие тут морфемы, какие фонемы? Или ты, студент, в автобусе не ездил? Или ты и твои друзья  «хочут»  образованность показать?

СТОЯТ НА РАСПУТЬИ три мужичка. Выпившие, но не перепившие, просто ещё не допившие,  и спрашивают друг друга: «Так чего, парни, по домам уже, или как?».

Конечно, понятно, что будет «или как», а не «по домам».

— НУ ВОТ, БЫЛ  бы я евреем… — И что? — И ничего. А был бы  умным евреем, крестился бы в православие. Так же бы и католиком, не говоря о протестантах. И как они сами не могут понять, что живут без Христа? У них и Пасхи нет. — Пасхи нет? — Формально-то есть. А так, только Рождество, распродажа, уценка, сниженные цены. У нас недостижимость святости, но стремление к ней. Через покаяние и пост. У них венец всего — нравственность. Ханжество то есть. У нас обязанности, у них права. Из пасти вырвут. Терпеть страданий не могут и не хотят. — Так почему так-то? — Кто у нас глава Церкви? Христос! А у них?  — Папа? — Да. А сегодня у папы температура и он не принимает. То есть чего-то с желудком. То есть и церковь на бюллетене?

Вот чего наделала Флорентийская уния. Велели думать, что  Дух Святой исходит и от Отца и от Сына. И зачем же тогда было приходить Сыну? Разорвали связь Неба и Земли.  На этом соборе только Марк Ефесский и ещё один его соратник не подписали. А большинство сдалось.  И один  католик, начальник,  узнал, что Марк Ефесский не подписал и сказал: «Если Марк не подписал, значит, мы ничего не добились». От нас был  Исидор, который вернулся, в Москву, служил в Успенском соборе Кремля и его, на первой же службе, когда он заикнулся упомянуть имя папы, лишили сана и изгнали. Убежал к католикам, дали ему какой-то чин, вот и всё. И могила крапивой заросла.

ПЛЕВОК НА ПАРКЕТЕ. Какой же молодец Победоносцев, и как неумён по отношению к нему Александр Блок («Победоносцев над Россией простёр совиных два крыла…»). Такое ощущение, что выражение «плюнь и разотри», обозначающее небрежение к какой-то неприятности, произошло вначале от Петра, потом закреплено Победоносцевым. Он выступил с каким-то заявлением, которое было жестковато для либералов, и они закудахтали: «Ах, ах, Константин Петрович, а как же общественное мнение?» Он остановился, молча плюнул на паркет, растёр плевок  ногой и пошёл дальше.

Вот что такое общественное мнение. Какой молодец! Оно и до сих пор такое же. Организуемое и внедряемое. И общество такое же, выжидающее, к кому примкнуть, кто перетягивает.

НИ В ОДНОЙ ЛИТЕРАТУРЕ нет того, что в русской. Это от своеобразия русской жизни.  У нас всё одушевлено, нет неживой природы, всё живо.

У Гоголя рассуждают два кума, сколько груза может поместиться на возу. И один гениально говорит: «Я думаю (!) д о с т а т о ч н о е  количество».  И всё. И всё понятно.

У Тургенева в «Записках охотника». Едут, ось треснула, колесо вот-вот слетил, как-то очень странно вихляется. И когда оно (колесо) уже почти совсем отламывается, Ермолай злобно кричит на него (кричит на колесо!) и оно  в ы р а в н и в а е т с я.

У Бунина мужик бежит, останавливается, глядит в небо, плачет: «Журавли улетели, барин!»

Кстати, о Тургеневе. Это совершенно жутко, что он пошёл смотреть на казнь. Да ещё и описал. А в «Записках охотника», лучшего из им написанного, автор очень много  п о д с л у ш и в а е т.

Хотя для переводов русского книжного богатства сделал много.

— МНОГО  СНЕГУ навалило, нету сил перегрести. Погодите, не жените, дайте лапти доплести. Мы стояли у Совета и домой просилися: отпусти нас, сельсовет — лапти износилися. Мы с товарищем работали на северных путях. Ничего не заработали, вернулися в лаптях. Ты гуляй, гуляй, онуча (портянка), гуляй, лаптева сестра. Ты гуляй хоть до полночи, хоть до самого утра. Дедка лапти ковырял, ковырялку потерял. Бабка стала избу месть, — ковырялка тут и есть. Всё-то лапти, всё-то лапти, брат мне сплёл калоши. Все смотрели, удивлялись — до чего хорОши. Лапоть, лапоть, лапоток, мужичок мой с ноготок. Я иду, его не видно, до чего же мне обидно! Мне милёнок сделал лапотки на лёгоньком ходу, чтобы маменька не слышала, когда домой иду. Висит лапоть на заборе, висит, не шевелится. Мне милёнок изменяет, только мне не верится.

ФАШИСТИКИ  СНИМАЮТ ужастики на радость жидистикам. (Детское кино).

ПИСЬМО ЗЯТЯ:   «Дорогая тёшча, я совсем нишчий, остался без имушчества и плашча, который ваш прэзэнт. Давно не ел фаршшчуку. Зять Подляшчук».

— У ВСЕХ МОЛОДЫХ нынче головы болят. Как не болеть — высвистали, выбросили зыбки — люльки, в них укачивали. Вестибулярный аппарат закалялся. Баюкалки забыли, какую-то дерготню включают, откуда радости взяться? Все бледные, песен народных не поют, будто и сами не из народа.

— Ну да, не из народа, из инкубатора.

ОТЕЦ: «ОДИН сватался, уговаривает девушку, говорит, что богатый: «Есть и медная посуда — гвоздь да пуговица, есть и овощ в огороде — хрен да луковица». И хозяйство показал: «Есть и стайка во ограде, да коровку Бог прибрал. Есть и много знакомчИ, только рыло подомчи (то есть много родных и знакомых, накормят и напоят, только надо к ним приехать).

Знал таких присказенек отец множество. Мама недоумевала  даже:

«Откуда что берёт, куда кладёт?»

ИВАН СЕМЁНОВИЧ, бывший политработник стоит у ворот дома в галошах, поджидает меня. Очень любит поговорить. Всегда о том, как он заботился о солдатах. «Приезжаю в часть, собираю вначале офицеров. «Никто нас, кроме солдата, не спасёт. Если вы ужинаете, сели за стол, а солдаты не накормлены — вы преступники».  Потом иду в любую казарму и вначале всегда в сушилку. Чтоб и обувь, даже и матрасы чтоб были просушены. Солдат любил как родных сыновей». — Тут Иван Семёнович всегда крестился.

— А как политзанятия?

— Это-то? Тут тоже всё в норме. Стоим на страже Родины, защищаем народ! Чего ещё? Признаки демократического централизма? Это муть.

Не его защищаем — Родину!

В ТАМБУРЕ ПОЕЗДА. Весёлый подпивший парень, руки в наколках: «Приму сто грамм я водочки — и жизнь помчится лодочкой. И позабуду, где, за что сидел. Дядя, — это  мне, — ты сидел? Нет? Зря! Тюрьма — это академия жизни, школа воровства и мошенничества. Посадят пацана за ерунду, а он выйдет готовым специалистом. Там знаешь, как там сериалы смотрят — во всех же в них показ:  тюрьма и следствия. Смотрят как учебники. Как кого покупают, кто на чём попался. Естественно, из-за баб.  В основном, конечно, в этой кинятине туфту гонят, кино — одним словом, и у них там режиссёры —   шпана, но у блатных есть и свой опыт. Туфту анализируют, базар фильтруют, пацанов на будущее готовят. Хоть коммунизм, хоть что, работать все равно неохота.  Сейчас вообще такое время, что его лучше в тюрьме пересидеть. На всём готовом. И церковь в зоне есть.

— Эх, — вскрикивает парень, — О, сол лейк-сити, Америку спустите! Мы — дура, без тебя прекрасная страна!

ЕСЛИ ЖЕНЩИНА всё время думает, как она выглядит, она очень плохо выглядит.

— ЖИТЬ ВРОДЕ легче становится: не голод, а жить всё страшней. Собаке раньше бросишь картошку — рада. Потом хлеб и им бросали. Потом они и хлеб перестали есть, мясо давай. Говорили: социализм — это учёт. Стали считать. Рассчитают, сколько  корму на зиму для коров, столько и заготовят, а тут весна на месяц задерживается — падёж. Это в колхозе.  Да и дОма — наготовили солений-варений, а гости едут, родня нахлынула. То есть и накорми и в дорогу дай. Да друг перед дружкой стали выхваляться. У кого больше да модней. Работа стала не в радость, а в тягость. От нервов пить стали больше. Страхом не удержишь. Возили водку  до войны на лошадях, после войны на машинах, сейчас вагонами возят — не хватает. Хотя, читал вчера, мы все равно меньше других пьём. В войну столь не гибло, сколь сейчас.

— Так и сейчас война. Война с бесами пьянства. И они  побеждают. Несём потери. Могли бы небесное воинство пополнить, нет, идём в бесовское. Ведь и там война.

— И там брат на брата? Трезвенник на пьяницу?

— Ну, всё гораздо сложнее.

— А как?

— Если б я знал.

РУССКИЙ ХОЛОКОСТ — аборты. Убийцы в белых халатах страшнее оборотней в погонах. Страшнее. Убили моего сына.

— ДА, ОТСТАЛИ от Японии по компьютерам. Но это дело поправимое. Начнёт «оборонка» работать на мирную жизнь и догоним. А вот никаким Япониям-Америкам нас не догнать по «Троице» Андрея Рублёва, по музыке, литературе, по культуре вообще. То есть по нравственному состоянию души. Всё дело в том, что мы православные.

То есть мы далеко впереди всего мира.

ПРИЧАЩАТЬСЯ ЗА ВСЕХ. Подумал сегодня на Литургии о радости причащения и о том, что оно сейчас доступно. А было-то что! И думал, что надо мне не только за себя причащаться за здравие души и тела, за оставление грехов и жизнь вечную, но и за детей и за внуков,  которые почти совсем не причащаются. И чувствую, что злятся, когда напоминаю. То есть это моя обязанность их спасать, семью сохранять. Если не воспитал стремления к Церкви.

Меня-то врагу спасения труднее укусить, чем тех, кто не причащается. Вот он и действует  на меня через родных и близких, через тех, кого люблю.

ТОНКИЙ ТОЛСТОМУ: — «Да ты что долем (вдоль), то и поперёком. Тебя легче перепрыгнуть, чем обойти.

ТОМСКАЯ ЧЕЛОБИТНАЯ. 1812 год, весна. Журнал «Русская старина» (1879 г. стр. 738) извлекает из массы документов того года, кроме относящихся к войне с Наполеоном, ещё и документы самые обычные. Жизнь состоит не только из войн с неприятелем, но и с грехами человеческими.

«В Томскую  градскую полицию от губернского стряпчего Сунцова

С о о б щ е н и е: Бывший при разборке старых дел в ведомстве моем губернский регистратор Полков, не сказавши ни мне, ни сторожу, унёс к себе казённую лагушку (шайку), по неимению которой теперь воды сторожу принести нечем. Да означенные дела едят мыши, к уничтожению коих имел я собственного кота, но и его упоминаемый Полков тихим ходом унёс и на то есть свидетели. Для того прошу оную полицию приказать как лагушку, так и кота моего от него, Полкова, отобрать и отдать сторожу Степану Балахнину.

Таковые поступки предоставляю  полиции на суждение с просьбою, дабы он впредь не осмеливался чинить оныя.

Губернский стряпчий Сунцов. 20 марта».

ИЗ ЭТОГО ЖЕ журнала: «Генерал-губернатор при докладе перебирал бумаги и спрашивал: «Это что, мы пишем или нам пишут?» Проказники шутили, что будто бы на похоронах он встал из гроба и спросил: «Что это, нас хоронят или мы хороним»?

Приложена и эпитафия: «Он ел и пил — вот жизни повесть. Он долго жил — пора знать совесть».

ЕЩЁ ФАКТ. Уже из Павловских времён: В Париже вышла пьеса о России. В ней, как во всяких почти западных сочинениях о нас, и Россия и император Павел были представлены в самом гадком виде. Узнав об этом, государь написал в Париж, что если не запретят её представление, то он «пришлёт в Париж миллион зрителей, которые её освищут».

Умели разговаривать русские монархи.

ВЕСЕННИЕ РУЧЕЙКИ у нашего дома взрослели вместе со мной. Они начинались от тающего снега и от капели с крыши на крыльцом. Я  бросал в них щепочку и провожал её до уличного ручья, а на будущий год шёл за своим корабликом, плывущим по уличному ручью, до ручья за околицей. Он увеличивался и от моего и от других ручейков, все они дружно текли в речку, а речка в реку.  Однажды в детстве меня поразило, что мой ручеёк притечёт в Вятку и Каму, и Волгу. Щепочка начинает плыть по ручейку, и сколько же она проплывёт до моря? Считал, и со счёту сбивался. А как считал? Шагал рядом с плывущей  щепочкой, считал время, то есть  соображал её скорость, за сколько, примерно она проплывёт до Красной горы. Очень долго, может быть  часа три-четыре. А за Красной горой там такие дали, такие горизонты. Может быть, думал я, год будет плыть. К зиме или примёрзнет или подо льдом поплывёт.

Когда, через огромное количество лет, узнал я от Вернадского, что вода — это минерал, что у неё есть память, я сразу поверил. Да-да, я это знал. Я же помню эту холодную снежную воду, и как я полоскал в ней покрасневшие руки, как с ладоней падали в ручей капли и убегали от меня, и уносили желтую сосновую щепочку. И помнила меня эта утекающая вода. И помнила себя в виде узоров на оконном стекле. И в виде снежинок, которые взблескивали в лунную ночь и, умирая, вскрикивали под ногами.

— ВОЗИЛ ОН НАЧАЛЬНИКА.  Начальник  потребовал, чтоб он его учил шоферить. Он хотел машину покупать. Начальника начал обучать, говорит: «Тише, тише». Начальник обещал:  «Я не погоню, я потихоньку». А сам погнал. И что? И шарахнул  лошадь, она везла телегу, выехала внезапно из проулка, испугалась, рванула. Ещё и возчик пострадал. Перелом ключицы.

Начальник ему говорит: «Скажи, Виталий, что ты был за рулём. Ты же руль не имеешь права передавать. Так что оба пострадаем. Я наехал, а ты виноват. То есть Витя и взял вину на себя. И дали три года. Тогда строго было. Но что я хочу сказать: этот начальник очень о его семье заботился, сеном помогал, дровами. Когда и копейку какую.

И все знали, что не Виталий наехал, но никто не выдал.

РУССКИЕ КРАСАВИЦЫ давно покорили мир. Соревноваться с ними могут только палестинки.

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ медицины глаза человека это часть мозга, выдвинутая на периферию.

ПОМНЮ ОДИН демократёнок, в прошлом диссидентик, «апрельчик»,  наскакивал на меня и визжал, что мы, русские патриоты — страдаем стадностью. — «Это смешно, — отвечал я, —  русские патриоты хлеще всех других ссорятся, какая ж эта стадность?  Стадность — это ваша демократия. Орать как все, чтоб быть своим и стараться орать  громче, чтоб выорать должностишку».

Вспомнил его сегодня, увидя вещающего с экрана. Размордател. Жалуется, что у него цензура вымарала абзац(!?)

Приятно вспомнить, что у меня и тираж под нож пускали.

— Древнерусский Боян — это не гусляр, не бандурист, это дирижер.

В ГОСПИТАЛЕ пришёл врач в палату и сказал, что умер Сталин. На него вскинулся инвалид войны с костылём: «Ты что сказал?! Повтори, гад! Не верю!»»

ТАШКЕНТ, БАЗАР.  Узбек уговаривает купить: «Всё хорошее, всё самое дешевое! Курага, видишь? Не халам-балам, самая свежая!» — «Какое ж это самое дешевое: тут растёт и дороже, чем в Москве?». — «Вах, заморозки были».

— Ладно, давай два килограмма.

Купил, ещё походил  меж длинных прилавков, среди великолепия поздней осени. Возвращался с другой стороны от продавца кураги. И увидел: он опускает ладони в блюдо с растительным маслом, пригоршнями достаёт из мешка сухой чернослив и протирает в замасленных ладонях. Чернослив начинает блестеть и выглядит, как «самый свежий». Куда денешься, «заморозки были».

Интересно, что, с одной стороны, все от нас зависят, а с другой  все нас за дураков считают.

СПАСАЕМ ВСЕГДА не себя, а других.  Вот мысль, пришедшая в голову в самолёте, когда шло объявление о поведении пассажиров в  аварийных случаях. Кислородную маску вначале полагается надеть на себя, а уже потом на ребёнка. Иначе можно погибнуть и самому и ребёнку. Вот и мораль: да спасись ты, матушка Россия, сама вначале, потом спасай «ребёнков».

Разве не так было в конце 80-х? Погибали, надвигалась катастрофа, а всё надевали кислородные маски на республики. Сами погибали. И почти погибли. Но и республики недолго дышали кислородом.

МИТРОПОЛИТ: БОГ никогда не спешит и никогда не опаздывает.

ОТЕЦ ВАЛЕРИАН  о примерном прихожанине (он называет такого в

шутку протоприхожанином): — «И всем он рад, и всем он раб».

ГЕОГРАФИЧЕСКАЯ ОТОРВАННОСТЬ от России вовсе не означает оторванности от её корней. Если это корни православные. На четырёх долгих службах отстоял в Ташкенте. И не было совсем ощущения, что я в Средней Азии. Этот храм  православный, в этом всё дело. Причащался.

Конечно, много всего наслушался. В основном, хотят вернуться в Россию. Но куда, как? И почему оставлять нажитое молитвами и кровью? Здесь же уже им и  родина. А в предках кто? Одних только архиереев в здешней ссылке было семнадцать. И несколько сотен священников. Земля исповедничества. И её бросать?

Всё перебаламутилось, взболталось. Сейчас муть оседает. Но не исчезает. Нет проточной воды.

ПРАВОСЛАВИЕ НИКОГДА не ставило задачи сделать жизнь людей легче. Для православия главное, чтоб человек стал лучше. А станет лучше, то и любая жизнь ему будет хороша.

СОН О СТАРШЕМ нерождённом сыне. Плакал во сне и, проснувшись, продолжал плакать.

ЧИТАЕШЬ ИСТОРИЧЕСКОЕ или религиозное и постоянно указывается на утраченные тексты. «От его сочинений (святителя, богослова, философа), сохранилось только…»). Но нам же хватает и сохранившегося. Пропавшие были, естественно, не хуже. И что? Библиотеки и те горели, и доселе горят. С непрочитанными текстами. И нам хоть бы что. Вздохнули, да и дальше живём. А сейчас и гореть им не надо, их просто убивают.

— НАД ДЕРЕВНЕЙ ПРОЛЕТЕЛИ восемь истребителей. «Бабы, дайте пирога помянуть родителей»! (От Гребнева).

От него же:  Разговариваем. Он: «Сейчас на грудь приму и запаляю «приму»? — Нет. Обожди (думает). Пиши: «Я под землёю долго не пребуду, я стаканОм себя опохмелю, пошевелю своей могучей грудью и холмик свой могильный развалю».

— Я гулял, здоровьем сыпал, а теперь на том стою: я свою цистерну выпил, выпивайте вы свою. (От Ситникова).

МОЖЕТ БЫТЬ так?: Поэзия (хорошая) — прорыв в состояние, которое когда-то станет (было) естественным.

ЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК незаметен. Обычно внешне заметному человеку его заметности не прощают. Это значит, что он сам себе всё прощает. И наоборот, люди оправдывают тех, кто сам судит себя.

— ЧЕГО ГОВОРИТЬ — вся жизнь в России с петель слетела, а мы ещё на какую-то справедливость надеемся.

— Не могла не слететь. Идеология — это псевдорелигия. У идеологии нет родины. Без корней, её и сорвало. Не люди партий (то есть частей общества), а люди целого нужны.

— И где их взять?

— Ну, нас уже двое.

ЖИТЬ,  ЧТОБЫ заслужить любовь людей — это дело десятое. А вот жить, чтобы любить близких, вот тут-то… тут-то… да-а.

ВЫХОДИМ В ХОЛОДНЫЙ  рассвет. Третий день Крестного хода. Иней на траве. Женщина: «Ой, холодно, ой!»  Мужчина: «Вот и хорошо! Не закиснем. Можно без засолки жить».

ОТЕЦ РАБОТАЛ гардеробщиком и чем-то проштрафился. Вызвали сына и ему выговаривали. За что? За плохое воспитание отца?

СТАРУХА СТАРИКУ: — Старик, корову продал? — Продал. — А деньги где? — Старуха, спать, спать, спать.

МЕЧТА ИНОСТРАНЦА: выпить водочки с селёдочкой, с видом на Кремль. Любит два русских глагола: сплю и пью.

Он же: «Сижу и мислю, сижу и мислю. Потом просто сижу».

В СЕМИДЕСЯТЫЕ ОДИН президент одной африканской страны много делал визитов. И всегда брал с собой тех, кто, по его мнению, мог бы свершить переворот во время его отсутствия.

Аэропорт, встреча. Делегация спускается с трапа. Президент представляет его сопровождающих. Отдельно рекомендует: «А это мои мятежные генералы». Они стоят кучкой. Хмурятся.

ДИПЛОМАТ НА ПРИЁМЕ: — Мы пьём, говорим,  спим, а чекисты потом всю оставшуюся ночь записывают наши разговоры.

Другой: — А что записывать? О чём говорили?  История цивилизаций? Мистика, стоицизм, космизм, стагнация, коллапс? Всё вроде умно, но ведь всё болтовня.

— Так  болтовня это и есть тот самый первичный бульон любых мыслей, из него всё рождается.

— МАЛО СТРАДАЛИ, — говорю юному, лет пятидесяти, философу.

Он прямо взрывается:

— Ап-пять эта поэзия страдания! Вы ещё не забыли от Патриарха орденок за неё получить? Рас-сия! Россия гибнет, а мы что делаем? Скорбим? Над нами издеваются, а мы смиряемся?

— В смирении сила, — успеваю я вставить.

Но говорить с ним более, чем безполезно. Помню, он, вроде бы шутя, запузырил такую фразу: «Я живу в режиме постоянного творения истории, я, в силу данного мне таланта, глобально отобразил катаклизмы общественной жизни и только по причине своей безконечной скромности  не вышел на уровень  бумажного носителя». То есть не напечатал  свои мысли.

А мне настоятельно советовал попасть в приличную ауру, в энергетическую среду «для подпитки, для накопления позитивного потенциала».

У нас любое заболтают. Вообще лучше не показываться на людях. Обязательно налетит вот такой умник и будет считать себя смелым, говоря мне глупости, и потом  (уверен) расскажет, что «вразумил это ископаемое из двадцатого века».

К ТЫСЯЧЕЛЕТИЮ ПИСЬМЕННОСТИ на Руси много писали о святых Кирилле и Мефодии. Были и такие ехидные выпады:

Когда б предвидели Мефодий и Кирилл,

Какою чепухой их будут славить внуки,

Они б не тратили ни времени, ни сил,

Стараясь преподать нам аз и буки.

Но в то же время было и это, тютчевское:

Причастные его труду,

Сквозь тьму веков и толщу поколений

И мы, и мы его тянули борозду

Среди соблазнов и сомнений.

ГОВОРЯТ О МОЛОДЕНЬКИХ  (те бегут на танцульки):  «Кого пронесёт, а кто и принесёт».

ОТЕЦ О СВАТОВСТВЕ: «Сват приезжает, жениха расхваливает: «Парень богатый — изба небом крыта,  завёл бы скотинку, да нету корыта». А невеста изнутри выходит с подарками жениху: «Вот в горшке помои для него от меня передайте, скажите:  умойся, вот ему портянка, скажите: утрися».

ВНЕЗАПНО ВДРУГ вспоминается какое-то меткое выражение, которое, может быть,  и не употреблял лет шестьдесят. А оно, значит, жило во мне.

Вот сегодня вдруг выскочило: «Не спрашивают — не сплясывай!». Это человеку, который суётся что-то сказать, толком не вникнув в суть дела.

Или всплыл вдруг давний, явно потерянный стих из студенчества: «Всё был мне в разговоре мило, соловьём поёт, что ни скажет: «Опять же пошла, опять же купила, чайку попила, опять же». Разлука. Время неслось, жесточась, неслось, меня содрогая. И думал я, по ночам ворочаясь: конечно, ты стала другая. Встреча, ты, и твой голос знакомый нить разговора вяжет. Но та ж поговорка и тем же тоном. А ты всё такая ж, опять же».

КАТОЛИКИ И МЫ — это два мира, потому что было два разных детства. У них только Рождество, оно у них и главное. У нас, конечно, тоже Рождество, его незабываемое морозное ликование, но у нас, прежде всего, Пасха Христова. А она о чём? Она о победе над смертью.

Да у них и в Рождество  реклама кока-колы.

Убогий у них быт. Замкнутый. Вот наши русские дома — какие резные окна, какие ставни, крыльца какие расписные. А у них, у них всё внимание на двери. Запоры какие, засовы какие кованые. Видел я выставку такую. А видов наших замков там негусто. Я вообще из детства замков не помню. У них: мой дом — моя крепость, у нас: заходи, садись за стол.

И как они давали клятвы? Клали руку на эфес шпаги. Вроде красиво — слово рыцаря. Мы, прикладывая руку к сердцу.

Разница?

Есть большие отличия и в миропонимании меж нами и мусульманами. Да, единобожие. А кто для мусульман Аллах, воплощение чего? Справедливости.

Конечно, это хорошо. А вдуматься? Тогда будет справедливо пересажать всех несправедливо судящих, обманывающих. Тут буква закона. Но спасает ли закон? Милость выше закона или нет?

Наш Бог — это любовь. Это и прощение, и строгость, и терпение, всё тут. Разница эта началась в первые века новой эры, когда западный мир стал жить по Писанию, из которого был вычеркнут Иисус Христос. Конечно, тогда чего ждать? Разница стала пропастью непонимания нас Европой. И нам ещё говорят, что мы — Европа. Ну уж, увольте, в инкубатор не хотим. А считаете нас отсталыми, так от чего мы отстали? От безбожия? Слава Богу.

И всё-таки, всё-таки лучше чалма, чем тиара.

ХОРОНИЛИ АБРАМОВА. Человек из обкома не хотел давать выступить Василию Белову. Жена Абрамова, уже вдова, Людмила Александровна ворвалась в комнату президиума, где повязывали траурные повязки для почётного караула и во всеуслышание заявила: «Если не дадите слова Белову, я вам  прямо у гроба  скандал устрою!»

А тогда только что наши войска вошли в Афганистан. Не самовольно, отвечая на просьбу правительства.  Теперь, по прошествии времени, понятно, что для нас-то это было трагично: сколько гробов разлетелось по Руси, но гибель Афганистана отодвинуло. Русских солдат — шурави — афганцы вспоминают с благодарностью.

И в моём родном селе есть могилы «афганцев» и, позднее, «чеченцев». В другом районе, сам видел, могила солдата в его родном дворе. Потребовала мать, чтобы цинковый гроб (не разрешили открыть) закопали во дворе. Потом совсем недолго пожила, ещё ей и сорока не было. И цинковый гроб и её, деревянный, упокоились на общем кладбище.

Вот она — русская судьба.

Тогда Василий Иванович предсказал трагедию Афгана.

Выступал там и Гранин Даниил. Причитал: «Ах, Федя, Федя, как ты рано умер, а ты так много обещал». Ну не глупость? Кто же тогда за Абрамова написал трилогию «Пряслины»? «Две зимы, три лета»? «Альку»?«Пелагею»?

Сам-то Гранин чего написал?  «Иду на грозу»? Очерк об учёных. А с Адамовичем походили по квартирам блокадников, позаписывали. Да всё втравливали в разговоры о мерзостях, например о том, куда приходилось девать экскременты. Именно эти либеральные классики воспитали нобелевскую лауреатку, которая соскребала с женщин на войне только грязь, только оговоры нашего воинства.

А вот есть в Белоруссии прекраснейшая писательница Татьяна Дашкевич. Она написала книгу «Дети на войне» — великая книга! И в ней много трагичного, но в ней есть свет любви.

Да, Фёдор Александрович. За неделю до его кончины мы с ним, ещё Василий Иванович, обедали в ресторане гостиницы «Россия». Он всё подшучивал над Василием Ивановичем,  тот над ним. «Чего ж ты сёмгу заказываешь, ты же написал про неё «Жила-была сёмужка?» — «А ты и сёмужки в Вологодчине сухопутной не едал, хоть сейчас поешь. — И мне: — Пей, на нас не гляди. Пей. Написал же «Живую воду», пей, не уклоняйся от привычек народа».

Когда гроб с телом его опустили в родную ему землю на высоком берегу Пинеги, и воздвигли над могильным холмом ещё один холм из цветов, в деревенском клубе начались поминки. Село человек триста, но ведь очень много приехало отовсюду. Люди всё шли и шли. Шли и несли поминальные рыбные пироги, завёрнутые в старинные расшитые полотенца. Женщины из Архангельского народного хора, всё увеличивая льющиеся слёзы, пели любимую песню писателя — земляка: «Ой, по этой травушке ходить не находиться. Ой, по этой травушке тебе больше не ходити, ой, на эту травушку тебе больше не ступати…».

СОХРАНИЛАСЬ СТРОФА из стихотворения, которое, помню, сочинилось после того, как мы семьёй ходили в Никольский лес. Разложили костерок на опушке. Надя чего-то обижалась на меня. И вот тогда написалось. И уцелело в памяти только это: «…тогда, тогда не будет ссор на этом свете. Но разве мало — был костёр, был наш сердечный разговор. Играли дети. Играл наш сын, играла дочь. А мы старели. И как, и как нам превозмочь судьбы качели. Туда — оттуда. И опять туда-оттуда. Ушли за счастьем поезда. Они вернутся к нам тогда, когда…» (Не дописано).

НОВОСТЬ. В ГРЕЦИИ   президент извиняется перед педерастами, что у них мало было прав, и сообщает, что  уже принято решение их узаконить, разрешить им  случки повсеместно. Не хочу больше в Грецию. Две трети (!) парламента голосовали за этих двуногих скотов.

Ну, Эллада! Ну, родина  олимпиад! Может, парламент надеется, что их гомосексуалисты побегут быстрее остальных.

ПРИДУМАЛИ СВИНОЙ грипп, чтобы лишить людей возможности помочь себе в питании. Во-первых. Во-вторых, вынудить покупать чужое. Представить это страшно. Мне рассказывли женщины у церкви: «Приезжали в плащах, в масках, поросят выгоняли во двор или на улицу и, дети — не дети тут — опрыскивали бензином и поджигали. Это фашисты!»

СЫТЫЙ, ХРЮКАЮЩИЙ по телевизору либерал в начале 90-х: «Чем гордитесь? Медицина безплатна? А как лечат? Нет, давайте я заплачу, но чтоб вылечили как следует».

Его, конечно, уже «вылечили»: давно не хрюкал. А платная медицина людей лечит весьма изобретательно: до смерти доводит, но не сразу. Вначале все сбережения вытянет.

ОН БЛЕСТЯЩЕ владел искусством во-время собраться с чужими мыслями. Это не моё, слышал от Небольсина. Но и его ли?

ГОД КУЛЬТУРЫ закончился сокращением числа сельских библиотек. Вот спасибо. Это убийство культуры. Год русского языка закончился сокращением часов на его преподавание. Год литературы ознаменован разовыми компаниями встреч с читателями, разворовыванием «грандов», прославлением пишущей либеральной шпаны и… что и? Год литературы кончился, позорно, но, слава Богу, русская литература не кончилась.

Чем хороша была моя жизнь в детстве, отрочестве и юности, так это тем, что всякие модные веяния (правильнее сказать, всякие обезъяньи подражания западнистам) доходили до нашего Богоспасаемого далёкого вятского села уже на издыхании и уже в сопровождении известий, что это уже устарело, что мы отстаём, что уже не твист в моде, а буги-вуги и тому подобное.

То же и в одежде. Тем более, повезло и в том, что жили бедно. Практически все. А это великая милость, когда юноша или девушка не стесняется быть скромно одетым. Да, не модно, но всё же чистенькое: брюки поглажены, стрелки наведёны, воротнички у девочек беленькие, кружевные, сами вывязывали, у всех косы и в косы вплетены алые или голубые ленты.

Шло нашествие и на язык. Поменее сегодняшнего, но тоже. Тюрем и тогда было достаточно, жаргонов хватало. Всякие стукачи, вертухаи были не только в жизни, но и проникали в лексикон.

Были, помню выражения, которые подчиняли русскому выражению нерусские слова. «Крути колесо — делай бизнес» — это шутка из той поры. Колёс для кручения было изрядно, работали же всегда: молотилки, веялки, печатная машина,  колодезные валы на которые накручивались верёвки (колодцы глубокие, иногда оборотов по 60-70).  Так что бизнес — это не то, что сейчас всех захомутало, а физическое развитие.

Появился танец линда, сразу появилось выражение — линдачить. Конечно, и   чарльстонили.

Песни иностранные проникали. Чаще не словами, музыкой. Бывали свои слова на «ихнюю» музыку. «На чердаке танцуют тоже. Там буги-вуги кочегар всю ночь даёт. И по его немытой роже пот трудовой, пот трудовой ручьями льёт». Да даже и позднее, например, темнокожие «Бони-М» пели свою «Ра-ра, рас-пу-тин», припев её наша молодёжь передавала  такими словами: «Варвара жарит кур… жарит, жарит ку-ур…».

Но ничто и никто не мог победить ни песен, ни танцев России. Танцевали и краковяк, и польку, и па-де-спань и всё побеждающий вальс.  Танго не любили, но фокстроты!  И тоже тут переделки были. Был моднвй фокстрот «Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня? Самая нелепая ошибка, Мишка, то, что ты уходишь от меня». Переделали: «Мишка, Мишка, где твоя сберкнижка, полная червонцев и рублей? Самая нелепая ошибка, Мишка, то, что в книжке нету прибылей».

А незабвенная игра в «ручеёк», когда проходили под руками стоящих пар и выдёргивали себе того, кто нравился. Оставшийся (оставшаяся) без партнёра возвращался к началу и тоже выбирал, кого хотел. При этом всегда пели. Вообще песни советского времени очень, в хорошем смысле, воспитательны. Они и лиричны  («На крылечке твоём каждый вечер вдвоём мы подолгу стоим и расстаться не можем на миг»…) и воспитательны («Не думай, что всё пропели, что битвы все отгремели, готовься к великой цели, а слава тебя найдёт…), и патриотичны («Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех…», «Не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна».

Конечно, были и такие, например: «Трясучка — модный танец, привёз американец. Придумали индейцы, а пляшут европейцы», разве не актуально?

И огромное русское частушечное богатство, мгновенно откликающееся на все события эпохи, на появление новых понятий: «Нету свету, нету свету, нету электричества. Нет ребят по качеству, не надо по количеству».

МУЖЧИНА ДОЛЖЕН БЫТЬ как волк. Он или одинок или всю жизнь с одной волчицей.  А бегать за козами и овечками  — это удел козлов и баранов.

КОГДА  ЛЮБОВЬ украинцев к своим детям будет больше ненависти к русским, дело пойдёт на поправку.  В Переславле-Хмельницком в магазине разговор с двумя продавщицами, помнящими советские времена и тоскующими о них.

— Детей, пусть не вы, но отдаёте же в армию. Убивать братьев.

— А как жить? В армии хоть платят. А откажись, тем более пострадаешь. В тюрьму посадят.

— Уж лучше, думаю, в тюрьме, чем убивать своих.

— Вам так в Москве легко рассуждать.

— ЁРШ ДУРАК, а окунь умный. Ёрш, хоть сытый, хоть голодный, все равно хватает. Тащишь его, заранее плюёшься. Ещё же надо с крючка снять.  И колючий и сопливый. А окунь вначале к червячку присмотрится, принюхается. А как попадётся, тут же моментально заматывает леску за лопух, за корягу. Умный. Красивый, полосатенький.

ИВАН ФЁДОРОВИЧ, фронтовик: — В Венгрию вошли, не забыть! Поле, копны соломы, всё вроде как в колхозе, бегаем за немцами, гранатами, прямо как снежками, кидаемся. Мне попало. В госпиталь. Очнулся — кости, мясо на ногах — всё перемешано. А вшей там! Смерть чуют. Перестелили всё новое, все равно вши. И меня письмо нашло. От матери. О налогообложении. И яблони облагали. Вырубить она, я понял,  не посмела, подсушила. Пришли: или отдавай овцу, или деньги, или под суд. Овцу увели. Она им: «У меня муж и два сына на фронте». Написала на командира части. Ко мне приходит в палату особист. «У тебя мать несознательная». Сам носом крутит, ещё бы — мясо на ранах гниёт, пахнет. — «Так и несознательная есть хочет». — «Вот ты как заговорил, а тебя хотели к награде». — «Зачем награду, овцу верните». — «Тебе, значит, овца дороже награды родины?»  А сам торопится. Ушёл. Ну и ни овцы, ни награды.

Да. А там же, в Венгрии, ещё до ранения, у нас было — первый солдат в город ворвался. И его хотели к Герою представить. Действительно, герой: двое суток безо сна. Там под всеми домами подвалы, в них бочки, вино своё. Он зашёл в подвал — бочка. Стрелил в основание — струя льётся. Выпил пару всего стаканов, с устатку распьянел. Дай полежу. Уснул. А струя льётся. Так и утонул. И Героя не дали. Мы с ребятами обсуждали, жалели его. Хоть бы посмертно присвоили — семье бы какое пособие. А этот же, наверное, особист и пожмотился. Сам-то брякал железками.

Да, надо ему было не в низ бочки стрелить, в срединку хотя бы. Они же, буржуи все, бочки у них, как цистерны, залило подвал. Да, нагляделись мы в этой Европе. Жадные до свинства.  И чего на нас попёрли, чего нехватало?

В ЦЕРКВИ КТО?  Народ. А Церковь отделена от государства. То есть государство отделило себя от народа. И публично в этом призналось.

Давайте и ленинские рассуждения о государстве вспомним.  Он говорил о постепенном отмирании государства, ибо по его выражению, «государство есть машина угнетения одного класса другим». То есть, какой тут вывод? Государство отомрёт, а церковь останется. Так получается. Умный какой Ульянов — Ленин.

УШИНСКИЙ: «НЕХРИСИТАНСКАЯ педагогика — вещь немыслимая — безголовый урод и деятельность без цели».

У ЗАЙЦЕВА О ЧЕХОВЕ: Чехов признавался, что до Сахалина очень высоко ценил «Крейцерову сонату» Льва Толстого, а после Сахалина она показалась ему смешной. А в Венеции Чехов, в соборе апостола Марка так заслушался органной музыкой, что ему захотелось перейти в католичество.

Да, чего вдруг «Крейцерова соната» такая вдруг стала знаменита и на Западе? Всего-навсего оттого, что в ней описан извращенец, гомосексуалист, ненавидевший нормальные отношения с женщиной.  Английская королева могла бы и наградить автора  посмертно, она же правит  страной, в которой вся эта похабщина гомосексуализма одобряется.

Хороша монархия. Но и Толстой хорош.

ГЛАВНОЕ  СПАСЕНИЕ  и людей и государств в Православии. И это так просто усвоить. Оно, Православие, принесено на землю живым Богом. Оно не продиктовано  учителями иудаизма, не сочинено мудрецами буддизма.  Оно  не обещало, как латинство, как отпавшие от него протестанты, идею земного блага (дошедшие до одобрения банковских процентов, и это при резком порицании Христом ростовщичества), Православии говорило о спасении души, о том, что смерти нет.

И в этом  безсмертие  Православия.

Но до чего же горько прав Свиридов: «Русский дурак отдал алмазную гору веры и красоты за консервную банку цивилизации».

А какое змеиное скользкое слово — ци-вили-заа-ция.

БЫЛ НА ДАЧЕ у знакомых. Вышел во двор. Соседский мальчик лет пяти очень хочет заговорить, но стесняется. Залез на дерево, качается. Наконец, решился, спрашивает сверху:

— Вы что, тоже пельмени стряпаете?

Разговорились. Его зовут Серёжа. Рассказывает:

— Меня мальчишки зовут, давай, говорят, рыжего позовём играть и набьём. Я говорю, что не буду, что меня тогда набьют.

— Кто набьёт?

Серёжка опять молчит, качается.

— Кошачья мать, кто ещё.

— Какая мать?

— Да бабушка моя. Её кошачья мать зовут. Меня дразнят: кошкин внук.

Интересно, что кошачья мать, его бабушка, материализуется.

— Ну-ко слезай! Давно не получал? Вот сломай мне, сломай яблоню. Здравствуйте. — Это мне. Чего это вы шепчетесь?

— Мы просто разговариваем.

Оказывается, мои знакомые не могут с этой бабусей найти общего языка. Вышли во двор пригласить меня на обед, она отошла.

— Серёжа, идём к нам.

С ним мы и пришли.  Говорили за столом, что для международной общественности двадцатый век России представляется веком политзеков, лагерей. Был ли народ? Был. Был нужен для умирания за большевиков и коммунистов, для выработки стадной психологии. Для роста чиновников, которые всё пожирали и ни за что не отвечали. Сейчас юристы,  кроющие ворьё, и ворьё, вшедшее во власть. И, опять же, вымирание народа. И понять это без веры в Бога невозможно.  Умер — воскрес. А хапуга умер — провалился.

Серёжка стеснялся вначале есть. Потом осмелился. Хозяйка дачи собрала ему большой пакет еды для кошек.

— О, — сказал он, — надо же. Так-то меня  бабушка всегда будет к вам отпускать.

— А чем вам рыжий-то, — спросил я, — рыжий-то чем досадил?

Серёжка поглядел на меня, на пакет:

— Чем? Воображает много. Да и вообще рыжий.

— ЯГОДИНОЧКА ПРИШЁЛ, да говорит про интерес. Говорит с утра до вечера, а мне не надоест. Я люблю свои рюмашки, тёща нюхает ромашки. Боюся за маманю я — вдруг токсикомания.

Коль вдохновляет тебя злоба, ты не успеешь ничего. Уже стучат по крышке гроба, по крышке гроба твоего.

Пьяница любит горько и солёно, дурак любит красно и зелёно.

— ЭТО РЕДКОСТЬ, чтоб отец пил, а сын трезвенник. Чаще, отец не пьющий, а сын полощет. А у нас вот счастье великое — все трезвенники. Делали когда вечеринки, к нам некоторые и ходить не любили: у вас, мол, и не выпьешь как следует. Тятя у нас до войны пострадал, за месяц до войны посадили. За паникёрство. Он говорил, что война с Гитлером все равно будет, что два медведя в одной берлоге не уживутся. Посадили, тут война. А в военкомате даже не знали, что его забрали, суда ещё не было,  несут повестку. Мама с этой повесткой бегом в прокуратуру. В армию, потом говорила, плохо, а в тюрьму хуже того. Да-а.

А тятя ещё раньше успел всего наготовить. По радио, в газетах кричат: малой кровью на чужой территории. Нет, тятя понимал. Он начитанный книгами был. До двух ночи, до трёх читал. Мама ругалась: опять керосин в лампе выжег. Так вот, тятя ещё раньше чувствовал про войну. Говорил: нет, это не на месяц.  Наготовил нам в запас: ящик спичек, ящик махорки, ящик мыла. Все ёмкости заполнил керосином. Самое ценное было — табак.  Ещё выращивать его не научились. Это уж потом стали сажать, табакорезки делали. Рассчитывались махоркой. Меняли на хлеб. У нас же никто не курил.

Старики со всей деревни к нам. «Андреевна, сыпни хоть на закрутку». Мама их жалела, отделяла табаку. Говорит: «Они, когда курят, так хоть голода не чувствуют».

Да и тятя с войны вернулся курящим.

СПРАВЕДЛИВАЯ ОБИДА. Прошла публикация части этих записок в «Росписателе». Там я неловко высказался об Андроникове, назвал пересмешником. Нехорошо, конечно. Но он же, помню, публично хвалился, как копировал голоса писателей и начальников, как они возили его на дачи и развлекались слушая голоса тех, кого, мягко скажем, не очень любили. Но отлично понимаю и его поклонников, перед которыми  сердечно извиняюсь.

Это мне урок. Надо сдержанней писать. Но и радость: чего и не жить писателю, если его так внимательно читают.

В ШЕСТИДЕСЯТЫЕ. ШКОЛЬНЫЙ вечер поэзии. Старшеклассник читает Лермонтова. В зале школьники, много родителей. И  представитель райкома КПСС. Чтец волнуется, он в отцовском, по случаю выступления, пиджаке.

— «Выхожу один я на дорогу. Сквозь туман кремнистый путь блестит…»

— Стоп, стоп, стоп, — говорит представитель. — Как это один? А где коллектив?

— БЫЛИ КОГДА-ТО и мы русаками.

БЕДЫ АФОНА: история с малороссами, греки, имябожники ( начало 20 века), сейчас (напор денег)…

МУЛЛА В АДМИНИСТРАЦИИ посёлка выписал из перечня жителей фамилии  всех татар, и стал требовать с них, со всех, деньги (взносы) на мечеть. Когда отказывались платить (кто-то неверующий, кто-то другой веры, кто уже и крещён в Православие), то он не принимал никаких отказов. «Ты татарин? Что ещё надо? Верь — не верь, деньги давай».

ШЛАНБОЙ, ТАК Серёжа у пивной называл шлагбаум. Он в заключении его поднимал, дежурил у ворот, но так и не научился правильно называть. Или не хотел, под дурачка косил: легче жить? «А как попал? В войну волков расплодилось страшенно. В деревню ночью приходили, собак даже от них прятали — сожрут. А пасти коз и овец все отказывались. Меня заставили, мне пятнадцать было. Просился на фронт, нет, иди паси. Конечно, утащили у меня двух овец. И всё, и на десять лет, как вредителя закатали. Потом, по инвалидности — ногу трактор переехал, выпустили. Но группу не дали. И жили с больной матерью, а чем жили? Когда кто пожалеет. Хлеб на машине раз в неделю привозили, а как снега повалят, сидели без него. Матери приносили старую кожу от скота, кости, она мыло варила. И дров для печки. Запах страшный, но всё-ж-таки тепло. И какой лоскуток кожи разварится, его зубами жамкаешь, шерсть отплёвываешь».

«О ИЗОБИЛИИ ПЛОДОВ ЗЕМНЫХ». Долгое время, когда в церкви слышал этот диаконский возглас, то сразу в памяти представлялось наше поле, засаженное картошкой, эти ряды, пласты, которые мы окучивали, пропалывали, на которые была вся наша надежда на пропитание в долгую зиму. На что ещё было надеяться?

Но вот что важно сказать — воровства почти не было. Почти — это один-два кустика кто-то выроет и всё. Или кто с голодухи, или мальчишки шли в ночное или на рыбалку. Но не больше.

Ещё помню Подмосковье (ближайшее)  всё совхозно-колхозное. Поля, поля. Нас в баню водили из сержантской школы в Вешняках (метро «Рязанский проспект», недалеко Кусково)  в Текстильщики  (метро «Текстильщики») раз в неделю.  Шли через поля капусты, свёклы, моркови, кукурузы, то есть через Кузьминки. Конечно, улучив момент, выскакивали из строя и вырывали кочан, какой побольше. Его тут же раскурочивали и съедали.

В этом я даже и не каялся. Не воровство это было, а витаминная подкормка солдат-защитников Отечества этим самым Отечеством.

ВЫДРЮЧИВАНИЕ ПОЭТОВ от малости таланта, от желания известности, — всё от внушения себе и таким же как ты, что ты чего-то значишь. Отсюда и всякие течения, которые всего-навсего междусобойчики, и всякие выдумки всяких маньеристов, ещё и куртуазных, тут же иронисты (Северянин о себе: лирический ироник? Так это Северянин), и, конечно, авангардисты, минималисты, верлибристы, новомодные мета-метафористы.  Ещё, конечно, концептуалисты.

Это узнал, когда очень настойчиво мне о них говорили, что это нечто, новое слово и т.п. Я слабо отбивался от уговоров прочитать что-то из их творений, говоря справедливо, что прогресс двигают не новаторы, не прогрессисты, а традиционалисты, консерваторы. «Ну, выдумаете вы новый размер, и что? И победит он гекзаметры, ямбы, хореи?  А всё ваше усердие — это пижонские изыски. Даже в альбом дамочкам не годится». Но у них уже и дамочки матом пишут. Самое печатное: «Среди поверженных дубов (это мужчины) лежу спесиво, бужу желанье у гробов (то есть у мужчин),  и тем счастлИва». Так что прочитать мог, но почитать?

Разве можно убедить гордецов, которые всерьёз думают, что пишут лучше всех?

Тут звонит нормальный поэт. Жалуюсь ему (он ещё и врач) на физическую слабость. Он сразу: «Ты чарочку на грудь прими, как я вот только что в Перми. А знаешь, чем закусываю? Рыбой. Помоги вспомнить. Наша, речная». Не можем. А вспоминать надо, надо память заставлять работать. Поэт же ещё и психиатр. У меня память не заставляется. Поэт  звонит через пять минут и торжествует: «Чехонь! Чехонь, её не тронь, скорей хватай свою гармонь и вскакивай в седло на конь!»

Опять ною, жалуюсь, что еле ноги таскаю. Он: «Чего грустить, у нас ведь есть и Чистополье и Кильмезь».

ЧЕМ ГРОМЧЕ в человеке крики совести, тем он тише.

Женщина впитывает чувства и страсти столетиями, отдаёт в мгновение.

Сграбастать за горло может сильный, запустить когти в душу — хитрый.

В ТЕКСТЕ  ПЬЕСЫ:  «ПАХАН (в раздумьи). — Значит, вот ты как? А вот так, не хочешь? (Стреляет, смотрит на труп). А ты как хотел?»

ЧТО НУЖНО для всеобщего счастья? Женить всех холостяков. Повышаем рождаемость, заменяем  вредные привычки заботой о детях.

КАК НИ БЬЁШЬСЯ,  к вечеру напьёшься. Вариант: Как ни пей, к вечеру

хорош.

Это загадка языка. «Ну ты, земеля, вчера был хорош. Или: Ты вчера, старик, был в полном порядке».

Москвичи и вятичи? Так? А вятчане? Значит, москвичане?

ПИСАТЕЛИ ДРАЛИСЬ за квартиры (60-е, 70-е, 80-е) так остервенело, что казалось — в этом весь секрет продукции их талантов, что в больших квартирах они создадут нечто большое и возвышенное.

И где оно? А из-за квартир со временем стали остервенело драться писательские  дети и внуки. А дедушкины рукописи чтобы не тащить с улицы грязь в дом, подстилали в прихожей на паркет.

Исписавшихся, конченных писателей, хоть они ещё живые,  уже не ругают: о них ни  хорошо, ничего. Когда писателя ругают, то как бы его ни унижали, это значит, что ещё на что-то способен.

А на этих живых мертвецов я нагляделся. Они не стояли за трибуной, а лежали на ней. Не говорили, а изрекали. И непременно выступали на каждом пленуме, съезде. Если он явился, попробуй не дай ему выступить.

К слову: Хвалят за порядок на улицах, культуру в кафе и прочее Европу.  А у нас, мол, такого порядка нет. Умный один старик объяснил гениально: Европа умерла, а покойников принаряжают, гримируют. Мы, слава Богу живы, у нас дел полно, чепуриться некогда.

НИКОЛАЙ СТАРШИНОВ  в стихах описал одну встречу в пути. «Увидел из вагона — два еврея играют в карты, в «дурачка», сочинил: «В могучих зарослях кипрея, то спину грея, то бока, два волосатые еврея весь день играли в «дурака». Они в игру свою вложили ум и способности свои и были равными их силы, и всё ничьи, ничьи, ничьи. А за бугром, в степи безкрайней, весь день держа штурвал в руках, сидел Ванюша на комбайне, всё в дураках, всё в дураках».

А Старшинов играл всю жизнь в «дурачка» с Владимиром Костровым. Счёт у них был  примерно двенадцать тысяч на одиннадцать. Мы были в поездке, в северном леспромхозе, ночевали в конторе. Они всю ночь играли, ещё и курили. Я сочинил такую пародию: «Нечёсаны, полуодеты, средь сигаретного дымка, два сильно русские поэта всю ночь играли в дурака. Забывши дом, семью, скрижали, не написавши ни строки, они сто раз подряд бывали поочерёдно дураки. О, братья, бросьте ваши драчки, вернитесь к родине своей, не то вас крепко одурачит всю ночь рифмующий еврей».

Интересно, что это был тиснуто, кажется, в «Литроссии». И никто нас со Старшиновым в антисемиты не записал. Смеялись.

БЫВШИЙ  БРИГАДИР: — «Ох, работали! Агроном за лето две пары кирзовых сапог изрывал. А как уборка шла, да если вдруг, в частом бываньи, непогода? Я всяко исхитрялся, но у меня, чтоб люди без простуды. А как? Дождище хлещет, картошка тяжеленная, старики, дети-школьники, женщины, как сохранить? Вывозил в поле котлы, воду кипятил, заваривал чего-разного, травы. И поил горячим. Да ещё хлебушка, да ещё с молочком! Да когда и по яичку. Сам-то, конечно, на другом подогреве держался. С мужичками за день бутылки по три-четыре ошарашивали. Не вру! И — жив! Сейчас? О-о, нынешних бы в то поле вывезти, никто бы не вернулся. (хмыкнул) Но нынешние и не поедут. Нынче дураков нет. Нынче люди стали умнее, а жить стало тяжелее. А тогда крепко нас подсадила компартия. (подумал) Но хоть работали, хоть прочувствовали. Нисколь не жалею себя за те годы, нисколь. Было б позорище, если бы я, например, на митинг пошёл чего-то требовать. Глядел я  на этих, что на Анпилова, что на эту Новодворскую. Только орать. А лопату не хошь в руки? А сто мешков мокрых перетаскать, загрузить-разгрузить а они по шестьдесят, по семьдесят килограмм. (Долго молчал). Если бы в Бога не верил, уже бы и не жил… Ох, Россия ты Россия, матушка…».

ВЗЛЕТЕЛИ НАД СВЯТОЙ ЗЕМЛЁЙ. Облака редкие, над морем стоят над своей тенью. И будто и самолёт замер. Нет, летим. Оглянулся назад — одно море, Боже мой, где ты, Святая Земля?  Сердце бьётся, говорит: «Здесь Она, здесь!» Всю, что ли, забрал?

ВОСЬМИДЕСЯТЫЕ, ЦДЛ, пьянка. -«Васька, ты — гений! — Лёва, ты тоже гений!»  Ходит меж столиков известный всем  Яша. «Я на коленях у Горького сидел,  Маршаку за папиросами бегал. — Не ври! — Да, вру, да, но я же изобрёл талантомер. — Достаёт комнатный термометр, поочерёдно прикладывает к головам сидящих. Всматривается в градусы. — Объявляю результаты: — Сплошные гении, но талантов ни у кого  не обнаружено. Все вы уже дошли до ручки, идите дальше — Подставляет стакан: — Плесните гонорарчику».

Ему предлагают стул. Садится. Прячет градусник в карман.

— Я полукровка, я не могу спать ни лёжа, ни стоя, а только полусидя, полулёжа. Во мне русский спит, а еврей только дремлет. Судьба такая. Читаю  на «бис» типичные «полукровочные» стихи: «И жили люди в сонной одури. Родились зря, страдали зря. И так бы душу Богу отдали, не будь «Авроры» Октября».

В ВАГОН-РЕСТОРАНЕ подсел вполне приличный мужчина. «Я к вам попросился, женщин с вами нет. Я вообще с ними бы так мечтал: вот она с тобой побыла, всё хорошо, а дальше, чтоб с ней не возиться, нажимаешь кнопку, и она исчезает. А без них — милое дело. Хочу, налью, хочу — не налью, а с бабами? Ты что! Я их знаю, баб. У меня было много бабов». Чего-нибудь заказать»?

У КОРМУШКИ ДЛЯ птиц в Никольском: «Божья тварь,  Божьих тварей кормлю. Потому что синичек люблю и воробушков в серой оправе. Божья тварь, печку в бане топлю и молитвой несчастья к нулю низвожу: унывать я не вправе».

ИНОСТРАНЦЫ ДО СИХ пор ничего не поняли ни в русской жизни, ни в русских. Может быть, наступает для них последняя попытка понять то, что спасены они будут только Россией.

КОГО ТРУДНЕЕ разбудить, похмельного или бездельного?

— ХОРОШО ТОМУ на свете, у кого жена и дети: он чаёчек попивает, язычком своим болтает. Присказка сказалася, сказка завязалася.

В ВОСЬМИДЕСЯТЫЕ  В ПИВНОЙ. Вот куда было ходить шпионам, там всё тебе расскажут. Даже и не расспрашивай. Сам подходит, присматривается. Выпили. «Знаешь, где я работаю?» — «А зачем мне это знать?» — «Потом поймёшь… Работа у меня, только тебе  по секрету скажу, не тяжелая, но нервная. Но какая, язык откушу, а не сообщу!»

Конечно, скажет. Намекает на спецслужбы, на космос, на  ядерное оружие. Всё же, по его мнению,  от него зависит. Но вот что-то интересное:

— Знаешь, почему Ярославль сохранился, а Вятка взорвана? По алфавиту взрывали. Первая причина. Вторая: везли взрывчатку в Абакан, вятские перехватили. Ты ж понимаешь, что в кадре решают всё.

— Кадры решают всё! Сталина слова.

— Какая разница? Деньги давали, да и сейчас дают, только на разрушение России. Но это между нами.

— БЫЧОК МИШКА нас спасал. Его хотели отобрать в колхоз. Мы его ночью увели в участковую больницу. Там его поставили на баланс. Тётка там наша была. И мы на этом бычке всё: и дрова возили и навоз на поле, и сено зимой. И, конечно, пахали. Он сильный был, всех обгонял, даже лошадей. Но смирный, послушный. На нём не было никогда, чтоб кольцо в ноздри. И ещё благодаря  отцу. Инвалидом вернулся, но всё делал. Валенки подшивал, лапти плёл, корзины. Я всегда рядом сидел. Пчёл держали. Я снова с отцом. Хоть ревел, когда пчёлы кусали, но не отставал.  В школу я в лаптях не хотел ходить, стеснялся, мать с ремнём выгоняла. Говорила нам: учитесь на врачей.

И безотцовщину прошёл, отец недолго протянул, раны у него всё открывались, а инвалидность он не хотел подтверждать, гордый был, говорил: «Что, они не знают, что у меня ноги нет?» А он всегда у властей под подозрением был. Выпьет и говорит: «Да Сталин — это гад ползучий, гадюка безсердечная. Что ему мы? Хитрюга редчайшая! После войны: «Выпьем за русский народ!» А мы же простяшки: вот спасибо ему, дорогому, всё ему простили! Лиса восточная!»

Да, отец. Не он бы, кто б я был? Похоронили мы его. От него два мешка соли осталось, мы раздавали. Его мама, бабушка моя, вскоре  умерла. А дедушка пришёл к нам жить, чтоб пасека не пропала, я ещё мал был. Стал подрастать, дедушку всё расспрашивал, как, по сравнению с царским временем, живём? Он сказал: всё то же самое, те же штаны, только навыворот. Раньше, кто работал, тот жил, кто не работал, молчал. А потом, кто не работал, тот стал командовать. Он отцу советовал в колхоз вступать, отдать свиноматку. А отец: «А что отдаёт голь перекатная?» И у нас одворицу обрезали. Потом война.

Когда Сталин умер, я в армии был, в Эрфурте, слёз у меня не было. Надеялся, что будет другая жизнь.

А ещё всю жизнь думаю, что ж мы так все тряслись? Боялись арестов? Если  я не знаю за собой ничего такого, что трястись? Штука тут в том, что знали: был бы человек — статья найдётся. Был анекдот о школе милиции. Задание: придраться к телеграфному столбу. «А-а,  провода протянул, связи заимел? А чашечки для чего? Пьёшь, значит?» Да и доносители были.

А Сталин, что ж? На страхе перед собой вырос. Кокетничал, когда говорил: «Русский народ мог бы сказать нам: уходите». Смешно. Ну, хоть Троцкого свалил, спасибо.

А так, горец начисто лишённый жалости. Боевой полковник, лётчик, на приёме военных в Кремле в ответ на вопрос вождя, почему много наших самолётов сбивают, честно ответил: «Так на гробах же летаем». Сталин подошёл с бокалом, чокнулся и сказал: «Ви не должны были так говорить». И всё, и нет полковника. А что он сказал? Правду. Ещё только строительство самолётов развивалось.

Да и вообще кто там из небожителей берёг людей? Тухачевский на два года задержал выпуск первоклассной скорострельной пушки. Поляк? Скорее, бездушное существо.  А как он бомбил тамбовских крестьян, травил газами. Как подавлял кронштадтский мятеж?

ПДК, ЭТО — ПРЕДЕЛЬНО допустимые концентрации. О-о, для СССР это было понятие резиновое. Собственно, как и для всех. ПДК — это сколько можно допустить яду в пище, выхлопов заразы в атмосферу, сколько всяких тяжелых металлов, окислов в той же воде, в той же атмосфере. Что едим, что пьём, чем дышим. Всё на пределе. Но это же всё «предельно допустимо».

СТОИТ ТОЛЬКО вечером лечь в постель и закрыть глаза, как сразу —   просторы Святой Земли, тропинки Фавора, Сорокадневной горы, Елеона, побережье Тивериадского (Геннисаретского, Галилейского) озера, улочки Вифлеема, козочки Хеврона, подъём к пещере Лазаря Четверодневного в Вифании, зелень и цветение Горненского монастыря, торговые ряды в сумерках Акко, пещера Ильи-пророка на Кармиле в Хайфе, Сады Тавифы и гробница Георгия Победоносца в Яффе…  И так идёшь, идёшь по памяти, так наплывает: Иордан, Мёртвое море… смещаешься вниз к Красному (Чермному) морю, там Шарм-аль-шейх, разноцветные рыбы, утонувшие колесницы войск фараона. Синай! Ночное всегда восхождение. И при полной луне («В лунном сияньи Синай серебрится, араб на верблюде ограбить нас мчится..»), и при полной темноте с фонариками, когда и далеко впереди, вверху и позади, внизу, ленточки огней…

Или, обязательно тоже, Кильмезь. Великий Сибирский тракт, на котором она поставлена и стоит сотни лет. И всё ещё живые в памяти екатерининские берёзы. Свой дом. Из которого увезли  в армию в 60-м, и который сгорел в 2011-м, то есть перешагнувший за столетие, и теперешний, новый, в котором в прошлом году жил всего-навсего пять дней. Пять из 365-ти. Вот и остаётся, как милость, память предсонных воспоминаний.  Тополя, сирени перед домами, мальвы в палисадниках. И, конечно, река, река, река. И луга в полном цветении разгара лета.

И ничего бы мне не надо, как только ходить по ним, да дышать напоследок воздухом родины. А вот дышу бензиновым перегаром центра столицы.  Но что делать? Разве бросишь борьбу за звание лучшего зятя Российской Федерации. Вот она, дорогая 97-летняя героическая тёща, сидит рядышком. «А ночь какая тёмная, да?» — «Да».  И это за десять минут десятый раз. Но мне всё же легче, чем Наде. Наде за вечер раз пятьдесят: «Чем тебе помочь?». Послал Господь нам на старости лет возможность вырабатывать терпение.

А ещё дороги Великорецкого Крестного хода. Хочется ещё хоть разочек пройти от Горохова до Великорецкого и по Медянскому бору…

И пронести икону Святителя.

«И тополь, прошлый год спилённый, оброс кудрявой головой».

«ДАЛАСЬ МНЕ ключница Агафья, далась кухарка, тем гордясь. И лишь одна библиографья, что с ней ни делал, не далась». Это из стиха о князе из царской фамилии, который пытался углубиться в библиотечное дело. А оно очень непростое. Да, любовь моя — библиотеки, меня вырастившие, библиотекарши, меня любившие. Так и у Нади. У неё в доме, прямо под  их окнами, была библиотека, и Надя, ещё до школы, ходила в неё каждый день.

Каждый день. Ей вначале не верили, что уже прочитала, и вначале проверяли. Надя: «А я думала, что так и надо, что это чтение на каждый день. У меня под столом была школа, я была учительница. Читала куклам книги. Когда в школу пошла, завела тетради. По четыре на каждую куклу. Давала задания, выполняла за каждую ученицу, ставила оценки в журнал».

Жена у меня красоты необыкновенной.

НАСИЛЬНО ВЫРАБАТЫВАЛИ советскую национальность. Они же, большевики и коммунисты, видели пример — получилась же американская нация, и у нас получится. Вся пропаганда работала на советский образ жизни. Национальное, если и допускалось, то только в кухне, костюме, песнях и плясках. На это денег не жалели. Но национальное мышление? Боже упаси! Особенно убивалось русское. Особенно в слове. Вот я писатель. Но я не русский, а советский писатель. Помню, старик Троепольский просил в аннотации указать, что он русский писатель. Ничего не вышло. Советский! Но ведь Айтматов, пусть и с советской  приставкой,  киргизский, Сулейменов казахский, Юхаан Смуул эстонский, Ион Чобану молдавский, Думбазе грузинский и далее по тексту. А ведь выходили они к международному читателю только через русский язык. И печатали их куда усерднее, чем русских.

Вся эстрадная машина работала на советскость. Маяковский очень ценился: «Я — гражданин Советского Союза!»

Правда, вот вспомнил, в армии пели, да её и по радио часто пели, песню о русском Ване, солдате Советской Армии. «У нас в подразделении хороший есть солдат. Он о своей Армении рассказывать нам рад. Парень хороший, парень хороший, вот он тут как тут. Все его любят, все его знают, не без основанья! Парень хороший, парень хороший, как тебя зовут? «По армянски Ованес, а по-русски Ваня». Песня длинная, много же национальностей, и все сводились к Ване. Как бы ни называли парня, откуда бы ни был призван, всё сплошной Ванёк. Но и это была пропагандистская поделка. Назойливая. И, конечно,  насмешливая реакция на фальшивку не замедлила. Пели: «У нас в подразделении хороший есть солдат. Пошел он в увольнение и пропил автомат».

ДАНЕТЫ  И  ЭДИТЫ. Опять же в шутку в 60-е назывались такие имена. Парень — Данет, то есть ни да ни нет. Девушка — Эдита, то есть «иди ты».

В ЗАСТОЛЬИ  ЮРИЙ Кузнецов  (не выдержав предыдущих выспренних речей, встаёт,  расплескивает водку из стакана): «Не надо возвышаться! Могут какие-то из нас пускать умные идеи, а зачем? Это пузыри. Давайте за то, что настоящее. Народ безмолвствует? Кто это говорит? Тот, кто жив, благодаря безмолвствующему? Ничего не понимаю: кругом ложь, враньё, а мы не сошли с ума. Вот хоть за это. Спасибо нам скажет сердечное кто? За что? Остались мы, какие-то сбрызги от народа».

Отпил, сел, допил. Молчание. Что говорить, Кузнецов держал уровень поэзии. Её мастерства, безстрашия при названии болевых точек. Но духовность поэзии ему не далась. Думал наскоком взять.

ЖЕНЫ ЖИВУТ  дольше мужей потому, что кричат на них, сваливают на них все свои страдания и беды. Кто виноват в том, что жена хуже всех одевается, выглядит и так далее? Конечно, этот эгоист, который никого не любит, только себя. Так и не женился бы.

Жена наорёт на него, наорёт, очистит свою нервную систему и пошла. А он, что ему-то делать, во всём виноватому? Ходит по квартире, посуду моет, только это и получается. Да и то, по опыту знает, что вернётся, возьмёт чашку и, конечно, скажет: «Это ты так чашки вымыл?» Начнёт перемывать.

А вот в последние годы уже и много вдовцов: Ситников, Распутин, Пересторонин, Залесов, Артёмов…

ГЛАВНАЯ ЦЕЛЬ  всех религий, верований, сект, течений — оттащить людей от Христа. А не получается, так стараются Его к себе подтащить (католики, протестанты). Мысль, какая угодно: политическая, экономическая, дипломатическая, литературная, если оторвана от Церкви, то искажается, ведёт в очередной тупик. Иногда надолго.

Христианской лексикой увлекаются люди ищущие, но не церковные. Это реакция на атеизм. То есть поиск духовности. Но без церковной практики поиск безплодный.

КОГДА СПРАШИВАЮТ, есть ли будущее у России, надо вопрос ставить конкретнее: есть ли будущее вообще у человечества?

РУССКИЕ НИГИЛИСТЫ  народ высокомерный: ничего их не устраивает, ни в чём их не убедить. Бороться  с ними можно  таким вопросом:  если это вас не устраивает, то что вы предлагаете?

Обязательно предложат полную чепуху или, чаще, ничего не предложат. Надменно заявят: «Это вы сами думайте».

Хотя мир мы видим одинаково, отличаем дерево        от куста, но вот во  мнениях об устройстве мира главные расхождения. Так не было бы, если  б мы сговорились принять за непреложную мысль, что спасительно только Православное мировоззрение, вот тогда… тогда да.

БОРОЛИСЬ ЗА СВОБОДУ, и ведь добились свободы: расцвела гласность, Но ведь и сорняки ожили под солнцем  свободы. А они более живучи. Кто полол грядки, знает, что осот тяжелее вырвать, нежели слабую корешком астру.

СТАРЫ НОЖНИЦЫ тупые, новы не отточены. Те бы матери молчали, у которых дочери.

Мы с милёночком гуляли и спугнули соловья. Те бы матери молчали, у которых сыновья.

Русу голову помазали, посыпали золой. Бригадиру заявили: нам сегодня выходной.

ПОДРУГЕ: — ИДУ и вижу его визуально. Я ж социальную адаптацию прошла, кой-чего понимаю в мониторинге. — «И чё?» — Чувствую, не женится, гад ползучий, — «Убить мало! А как у  вас всё было?» — «Как? Как в сказке: припёр шампанского. А я ж от шампанского балдею, как кошка от валерьянки».- «И чё?» — «А чё и спрашивать». — «Да у него таких как ты — ногами не перепинать».

МАЛЬЧИШКА СО СКЕЛЕТОМ  бывшего мопеда. Рама, колёса, самодельный руль. «Ну, тебе только с горы на нём катиться». — «Зачем? Я живой мотор сделал.» — «Какой?» — «Колька!» — Подскакивает ещё мальчишка, начинает толкать первого в спину. Да ещё при этом и  звуки мотора изображает. Ему даже веселее, чем первому.

— НЕ РАДУЙСЯ — НАШЁЛ, не тужи — потерял. Это мама всегда говорила. Это вспомнилось, когда я пережил  попытку электронного ограбления. Я — образца 1941 года — дитя войны. И правительство решило нас порадовать, прибавить немножко к пенсиям. Спасибо, есть за что. За голод и холод, за верность Отечеству. Несмотря на засилие марксизма-ленинизма, терпеть которое тоже было противно. Но притерпелись, знали, что  четвёрку по истории партии всегда поставят.

Так вот, звонят мне: «Вы в программе «Дети войны», вам полагается приплата к пенсии полторы тысячи рублей». Спасибо. Для Москвы это, конечно, копейки, но и то хлеб. «А для этого продиктуйте номер вашей

сбербанковской карты». И я, как последний вахлак, всё продиктовал. И кодовые цифры, всё. Спасибо жене, как раз вернулась и ахнула: муженёк все секреты разглашает. Погнала в сбербанк снять деньги. А и было-то их чуть-чуть. Да ведь и их жалко.

Но что думаю: доверчив я? Да. Но доверчивость — чувство православное. А ещё бы хотелось видеть эту женщину, которая так ворковала, так радовалась за меня, за дитя войны, что мне немножко будет полегче. Из неё получилась бы эсэсовка. Грабишь стариков? Что ж ты не идёшь Чубайса грабить? То-то.

Наверное, её фамилия Савченко.

ЛЮБОВЬ К РОДИНЕ и совесть, это  в человеке — голос Божий. Именно Господь и именно в этом месте Вселенной вывел на свет Божий именно этого человека. Чтобы человек берёг это место. И если в этом месте теперь земля разграблена, вода отравлена, воздух загажен, то с кого спрос? С рождённого здесь. А где он? А его нет. Ему в другом месте лучше. Ну да, в армии служил, ну да, учился, женился, но не может же быть, что не болит твоё сердце о родном. И эта боль хоть как-то оправдывает тебя.

УРОК ДЕДУШКЕ. Лет десять, не меньше, прошло, как мы с внуком говорили о происхождении человека. Я и забыл об этом. А что ему в школе вдалбливали дарвиновскую обезъянью теорию, не сомневаюсь. И вот — выпал из бумаг листочек, исписанный детским почерком внука. Не думаю, что он записал только мои слова, тут плоды и его разумий. Пишет:

«Акынчательной машыны не зделать идиально такак человек не идиальный. Достижения энтиграла и логарифма ничего не доказали».

«Человек не произошёл от обезян потомушто обезяны остались».

«Почему же тогда оставшиеся обезяны не превращаються в людей»?

Милый ты мой!

СТАТИСТИКА 1903-го года:

Людей на планете — один миллиард пятьсот сорок четыре миллиона пятьсот десять тысяч.

Из них:

Христиан: пятьсот тридцать четыре миллиона девятьсот сорок тысяч. (Может быть, тут и католики и протестанты?)

Магометан: сто семьдесят пять миллионов двести девяносто тысяч.

Иудеев: десять миллионов восемьсот шестьдесят тысяч.

Другие: конфуцианцы, буддисты…

Итак. На тысячу человек: 346 христиан, 114 магометан, 7 иудеев, 553 остальных.

И какие вы ждёте комментарии из 20016-го года?

Одно: Православие внесло смысл в существование мира. Второе: Так что же, неправославные погибнут? Это знать не нам. Нам — радоваться, что мы православные.

«КАК СЕГОДНЯ НАПИСАНО», — говорим мы часто о классиках.  Какой отсюда вывод? Очень умный вывод: не надо торопиться.

СОЧИНЕНИЕ, СО-ЧИНЕНИЕ, тут приставка СО показывает, что сочинение со-вместно. Иначе получается ЧИНЕНИЕ, чинодральство, гордыня.  Сочинение совместно с кем? Конечно, с тем, о ком, про кого пишешь.

И получается отсюда настоящее.

ТАШКЕНТ, БАЗАР. Узбек о жене: — «Слушай, у меня был один женщин. Седой стал, другой не хочу.- Он же: Слушай, много знаешь, мало живёшь, да? — И он же вспомнил вдруг пословицу, которую я слышал в детстве: «Рано на Москву идти татарам». — «Теперь уже поздно, — говорю я. Узбек смеётся, пользуется моментом:  — « Слушай, купи урюк, да? В Москве татар есть, а урюка нет». — «Зачем же ещё и урюк?»

МАМА О ЧТЕНИИ: — В детстве читали при лучине. Ведь и её экономили. Так даже при красном угольке читали, чтоб следующую лучинку не сразу зажигать. Уголёк от берёзы долго красный. А от сосны быстро гаснет.

Она же: — Встретила женщину. Не я, она узнала. «Ой, — говорит, — ты не изменилась. Ты с какого года?» Я говорю: я ведь вас старше. Разобрались — она старше. Я с 17-го, она с 14-го, как мой Яколич. А молодо выглядит, без палки ещё ходит. Мы с ней недалеко жили. Повспоминали. Даже председателя Кошева вспомнили. Колхоз «Путеводитель». Кошев бежит, кричит: «На демонстрацию!»  Мама моя говорит: «Надо лён трепать». А мы и трепали в это время. Он кричит: «Почему мало людей? Потому что поп не

ходил, крестом не махал?»    Её спрашиваю: «В церковь-то ходишь ли?» — «Средка, — говорит. — Нас ведь не приучали, а отучали. Но хожу».

Да, отучали. А не отучили.

ЦЕРКОВЬ ВНЕ ПОЛИТИКИ?  Смешно. Всегда же батюшку спрашивают, за кого голосовать, как к кому относиться. Это большевикам и демократам церковь поперёк горла, при царе только она и вытягивала Россию. Ну-ка представить Ивана III без преподобного Иосифа Волоцкого, без его борьбы с ересью жидовствующих, что б было? Как же ему было не заниматься политикой: Русь погибала.

ЕВРЕИ СЕЙЧАС не бегут с Российского корабля. Значит, он не тонет. У них чутьё.

Еврейские родители, узнав, что их сын виртуозно играет на балалайке, стали размышлять: «Где же мы его упустили?»

ГДЕ МЁД, там и мухи. Где Дух Святой, там злые духи.

В ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ всяко шутили. Но грубости не было. «Василёк, отромашься, а то затюльпаню, сразу осиренишься». Что тут глупого или грубого?

ХЕЛЬСИНКИ, ПРЕДСТАВЛЕНИЕ книги моей в огромном магазине, сказали, крупнейшем в Европе (тогда, год 86). Ещё японец, тоже с книгой. Сидим рядом. Представляют меня. Чего-то жую о деревенской прозе, хвалю друзей. О себе: очень ещё несовершенен, учусь у классиков, очень благодарен за перевод книги  на финский язык.

Представляют японца. Рубит фразами: «Мои тексты исследовали с помощью электронной техники! Я первый в японской литературе по построению фразы! Я близок по стилю к Акутагаве Рюноске, достиг Кобо Абэ, равен Киндзабуро Оэ…».

И, конечно, его книгу раскупают. Ко мне очереди нет. Да ещё и очень понижает моё настроение  плакат: обложка моей книги, зачёркнутая цена, написана  новая, гораздо меньшая. И хотя это, конечно, не уценка, а распродажа по случаю присутствия автора, все равно не по себе.  Вот и мямлю. Мой издатель очень огорчён.

Что делать? А дай не сдамся японцу. Набираюсь решимости, беру микрофон:

— Да, пишу я хуже Пушкина, Достоевского, Шолохова, но всё впереди! А что касается современников, тут со мной всё в порядке!

От японца пошли ко мне. И покупают. То есть, что это было с моей стороны? Похвальба, уверенность в своих силах, самореклама? Всё это как-то противно. А японец хоть бы что. Дотягивается до моего плеча, дружески хлопает.

— СЛАВА БОГУ, понемногу стал я обживаться: продал дом, купил ворота, стану запираться. (Скорее всего, ещё дореволюционное. Слышал от отца.)

ДОЧКА, ФОЛЬКЛОР детсадика: «Обзываешь ты меня, переводишь на себя». Очень точно. Она же: «Когда нам разрешают рисовать, что мы хотим, мы все рисуем сказочное». Да, а внуки уже рисовали страшилки. Карусель Катя называла «крутилочкой».

МАМА. СОВЕТ на все времена: «Не изживай постылого: приберёт Бог  милого.

Она же: «Все же одинаковы. Что муж чины, что женщины. Лишь бы один, для начала, любил. И всё наладится. А ещё как бывало: увёз силком, а стал милком. Ведь если увозил, значит, любил.

— ТУДА НЕ ВСЕ приходят (к деньгам, славе, здоровью), но всё проходит.

КОПАЮТ ТЯЖЕЛУЮ глину. Никаких перекуров. «Давай отдохнём». — «Давай». Наваливают бревно на козлы, начинают пилить. Это у них называется отдыхать. Тянут. К себе, от себя. На тебе, дай мне. Или, если почаще: тебе мене, начальнику. И в самом деле, спины распрямились, стало полегче. И можно поговорить. Пилят. Туда-сюда, туда-сюда. «Ак чего скажешь, ведь парень-то у меня грозится невестку в дом привезти, это как?» — «Не знаю, паря, не знаю, тебе с ней жить».

ЕФРЕЙТОР ХОДИЛ за  водкой. Две бутылки в карманах брюк, две в карманах шинели. На проходной засекли. Побежал. За ним бегут. Выхватил одну, сорвал бескозырку, то есть жестяной колпачёк, и на ходу отглатывал. Это левой рукой. Правой вытаскивал из карманов бутылки и швырял их, как гранаты, под ноги преследователям. Ведь ясно, что все равно  сидеть на губе.

У нас в части такое было. Ефрейтор стал героем. Хотя и стал рядовым. От этого ещё больше герой.

ПЛОХО ПРИВЯЗАЛСЯ. Работал на куполе. Упал, даже вмятина в земле. А выжил. Говорил потом: «Полетел, успел сказать: «Матерь Божия, спаси». Ночью в больнице вставал и молился. А днём встать не мог».

ГРЕБНЕВ — ГОМЕР: «Думал зятёк втихаря: да когда ж ты откинешься, тёща? Горько рыдает она, зятя могилку обняв».

НА СТАРОСТИ ЛЕТ.  Писатель, и очень известный, полюбил. Лучше сказать, увлёкся. Но увлёкся крепко. И, хотя отлично, при его-то опыте, понимал, что не стоит она «безумной муки», но, но и но…

Приезжал в Москву, жил у нас. Мы всегда были рады ему, но у меня с ним одно  не сходилось: я не мог сидеть ночью, слабел, разговор не поддерживал, а он как раз ночью бродил, зато назавтра валялся  до полудня.

Сидит, роется в своих сумках, ищет лекарства, и громко (он ещё глуховат) рассуждает:

— Московские умные шлюхи насилуют знаменитых провинциалов. Готовься писать рассказ о том, как старый, нет, лучше, в возрасте, человек выдумывает себе утеху и, конечно, обманывается. Но! — поднимает палец, — отметь то, что любит он сильнее, чем та, что, важная деталь, сама признаётся ему в страстной любви. Он любит сильнее и надёжнее. Думает о ней ежечасно и! полагает что  и она также думает. Серьёзно думает. Это его идеализм. — Шарит и шарит по сумкам. — Рассказ назови «Вечерний разговор о… например, о Скотте Фитцджеральде». Но рассказ о другом. Читатели это любят. Ей надоело уже моё присутствие в мире. Она сейчас, конечно, утешается с другим. А чего я ищу?

— Лекарство ты ищешь.

— Да. Но я его уже нашел. Я ищу носки.

— Прими лекарство, а то опять потеряешь.

— А носки где?

— Я тебе свои дам. Больше ничего умного не говори, а то я спать хочу.

— А лекарство-то где? Ты же не бросишь человека, не принявшего лекарства? Пойду носки стирать. Представляешь, ко мне вернулось состояние, что сидишь где-то в людях, что-то говоришь, а думаешь о ней. Ты ложись, ложись, а я посижу, попишу письмо, пока душа полощется. Пусть она изменяет, я буду любить. Любить и лелеять любовь. Душа потом отблагодарит. Подожди, я же книгу  ищу. А нашёл носки.

Уходит в ванную, стирает носки,  поёт:

— Лебединая песня пропе-ета-а, но живёт ещё э-э-хо любви. — Выходит из ванны: — Как? Эхо живёт. А эхо живёт?

— Ну, пока звучит.

— Красивость это или нормально?

— Ну, если живёт, конечно, нормально. Хотя вообще всё это у тебя с ней ненормально.

— Но меня не долюбили! — восклицает он. — Отца не было, мать на работе, девчонок боялся. Одиночество полное! От одиночества стал писателем.

— Так одиночество для писателя это норма. Без него ничего не напишешь. Я ж тоже всё время рвусь в деревню.

— Это поверхностное — бег от семьи в деревню, или там на дачу. Временное уединение. Нет, когда одиночество глубокое, постоянное, настоящее…

— Значит, ещё лучше напишешь.

— Как ты жесток! Занавес ещё только поднят, а ты уже убиваешь. — Опять начинает что-то перекладывать в сумках. — Пиши: В семнадцать лет он ещё был хорош, пел песни и разыгрывал из себя знаменитого актёра, похотливого старичка, который любил ничтожных актёрок. Читал искусственным голосом Толстого и Пушкина: «Барышня, платок потеряли!» . «А Катюша всё бежала и бежала…». Он не знал жизни всех этих мерзавок, которые его обманывали. Хм-хм! Голос прочищаю. «Я всё твержу: я нежно так, я нежно так, тут повтор, нежно та-ак тебя люблю-у». Тут снова надо спеть повтор. Она меня хотела якобы только увидеть. «Ах, вот вы какой, ах, я прочла ваше ожидание любви, я  поняла, что это обо мне, и вот я и пришла». О, радость, муза в гости! А получилось вот что. Запиши: нельзя быть копией жизни. Литература  это самостоятельная выдуманная жизнь, которая навязывает настоящей жизни правила игры. Деревенской прозе нехватило пары белых усадебных дворянских колонн.

— Да эти дворяне после 61-го года приходские школы уничтожали, чтоб мужики оставались неграмотными. Земские создавали, а из них священников выгоняли.  Дворяне! Паразиты и захребетники! — возмущаюсь я. — Дворянская культура! Да она только для них и есть.  Французский учили, чтоб слуги их не понимали. Тургенев крестьянку шестнадцати лет купил и сразу её в наложницы. А перед своей француженкой  шестерил. И вообще все западники такие! А читателей им больше досталось. Да плевать! Всё, спать пойду.

— «Судьба решила всё давно за нас», — поёт писатель и комментирует: Жуткие слова, «всё решено за нас». Но если судьба — суд Божий, то всё правильно. И на эту же мелодию (поёт): «Я душу дьяволу готов прода-ать».

— Но это уже совсем ужас, — говорю я. — Это ты не смей: заступник народный готов продать душу дьяволу за что? За лживую бабёнку?

— Вот так и бывает, — говорит он и снова роется в сумках. — Да! Зная, что живём первый и последний раз, что добро было всегда и будет всегда,  что зло было, есть, но не будет, попадаем во зло. — Поёт: «Зло появилось точно из-за на-ас. Но в будущем ему не-э жить!»

— И этих бесовок не будет? — спрашиваю я . — Это вряд ли. Будешь чай?

Он  бросает на пол найденную книгу.

— Зачем я её искал? Спроси, зачем я её искал. А лучше спроси, зачем я её писал? Может, чтобы именно она прочла и нашла меня? Старичок, думал ли я, — он даже руки вздевает, — что может быть такое сильное наваждение тёмной силы?  Спать идёшь? А мне мучиться и страдать? Но я счастливый.

— Счастье в чём?

— Счастье в оживлении работы сердца.

— Работы какой? На эту бесовку? То есть именно она оживляет работу твоего сердца?  И ведёт к надписи на могильном камне: «Эн-эн погиб не на дуэли, его страдания доели». Объявляю: ухожу спать.

— Какой сон? Тебе счастье выпало — слушать мои откровения. Спать? Продолжу о бабье. У них знания сосредоточены в сумках и сумочках. Поэтому они нуждаются  (пауза) в носильщиках.

Сходил в коридор:

— Старый еврей рассказывает внукам о поездке в Москву: «Деточки, я жил у очень богатых людей: у них везде горит свет».

— Дедушка, это они освещали тебе дорогу в туалет.

Он садится, немного отпивает из чашки.

— Это ты новый заварил?

— Ты же все равно спать не будешь.

— Думал сейчас, что Бунин это уровень Рахманинова. Я записывал его ещё на колёсный магнитофон. И тогда же знал наизусть «Таню», рассказ из «Тёмных аллей». Пересказать?

— Давай. Я подсуфлирую.  А знаешь, что в старости он страшно, как и Толстой, матерился? А не Шмелёва, не Лескова, а их возносили.

— Надо сесть и написать работу «О тех, кто долго был забыт». И откликнется родная душа. Рояль был весь раскрыт и струны в нём…  Да, осталось верить в рыдающие звуки. Выпью. За Афанасия Афанасьевича. Толстого он переживёт. И за Астафьева надо выпить. Это певец искалеченного народа. Не набрался нежности, жил мстительностью к советской власти. Любить её было не за что, но жить было надо. И мы жили! Я ощущаю себя, будто только заканчиваю пединститут и не знаю, чего меня ждёт.

Опять начинает рыться в сумках:

— Хотел тебе подарить, мне подарили, о Зарубежьи. Адамович, Иванов, Зайцев, Берберова, Бунин опять же, хоть и матерился. Автор с некоторыми  был  в переписке, взял их письма, бросил на грядки страниц, пересыпал текстом и всё. Нет, приказчик в начале двадцатого века был выше советского писателя. Цинизм московской критики это ругань даже не извозчиков, а таксистов. — Подходит к окну:  — Запиши: как небесны мысли, когда смотришь на вершины ночных вязов.

Я уже тоже напился крепкого чаю и смирился, что ещё придётся долго не спать. Он вещает:

— Жизнь надо прожить, чтобы собрать богатую библиотеку.

— И обнаружить, что она не нужна и что её выкинут.

— Даже и с пометками?

— С ними ещё быстрее. Так что не трудись их делать.

Он понурился, тут же поднял голову:

—  Русские писатели в шестидесятые написали Правительству  письмо о гибели  русской культуры. И Шолохов подписал. И на письме, — писатель кричит, — была резолюция; «Разъяснить тов. Шолохову, что в СССР опасности для русской культуры нет»! Понял, да? Эта резолюция обрекала Россию. Вот когда погибла советская власть. Почему было не появиться коротичам, вознесенским, войновичам, евтушенкам,  почему было не обвинять Шолохова в плагиате, почему было не раздувать непомерное величие Солженицына, убийственное для литературы. Так-то, милый. Одна и та же операция: вырезать, унизить, оболгать лидеров русского слова, внушить дуракам, что по-прежнему мы сзади мировой культуры. Внушили же! Дни нечистой силы стали праздновать!

— Плюнь, не переживай. Русские не сдаются.

И ещё прошло время. И опять он приехал. Опять сидим. Но стал он какой-то другой:

— У меня будет страшная старость.  Въезжая в неё,  я всё ещё вписывал кое-что в ловеласовский блокнот, а? Хорошее название? Да? А потом что стало?  Помни — нельзя иметь дело с бабами и оставлять об этом письменные следы. Бабы — это твари!

— Ничего себе поворотик. Да ты ж прошлый раз речитативы и арии о ней свершал.

— Тварь! Сняла копии, давала читать, подбросила журналистам. Чтоб развести.  Но не будем о ней. — Сидит, молчит. Встряхивается: — Будем о нас. Мы, наше поколение, вошли в классику как воры в трамвай, всех обчистили и выдали за своё. Но это было спасительно для классики. Ибо иначе вошла бы в неё шпана и убила бы классику. А мы сохранили. — Берёт со стола кружку, протягивает: — Любезный, нацеди.

***

ФАНФУРИКИ.  В РОДИТЕЛЬСКУЮ субботу на кладбище всё прямо кипит от пришедших на могилы к родным и близким. С  цветами, с поминальными пирогами. Кто и с выпивкой.

— Этого я очень не люблю, — говорит мне женщина, убирающая родительскую могилку. — От этого же покойнику только хуже. — Оглядывается. — О, а Павлик-то опять здесь. Была мать жива, не больно-то навещал, а на могилу чего не придти. Все видят — сын хороший.

— Да ладно. Хоть так вспомнит о смерти. У всех же один конец.

— Павлик-то? Да никогда не вспомнит! Он над матерью всегда смеялся. Она в церковь ходила, а он ей: время не трать и деньги в церковь не носи, лучше дай мне на радость жизни. На фанфурик.

— На что?

— На выпивку. Пузырьки такие. Лосьоны, одеколоны.  И лекарства какие на спирту. С дружками полощет.  Говорил: «Смерти я не боюсь,  всё равно все в раю будем.

— Как это?

— Так и говорил. Говорил:  разве не слышали,  как на отпевании поют? Поют «Со святыми упокой». Со святыми! Как ни живи, лишь бы отпели. И вечная память и рай гарантированы.

— Ну, это он очень самонадеян. Аксаков ещё в прошлом веке написал: «Всем «вечну память» пропоют, но многих ли потом вспомянут?»

Но ровно через год я убедился, что Павлик не забыт. На его могилке было много пустых фанфуриков.

ВЕСЬ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ век Россия катилась в темноту. От света церкви. Синод уже не имел авторитета. Он запрещал концертное исполнение основных молитв, их исполняли. То есть «Отче наш», «Богородицу» слушали сидя. Запретили постановку пьесы «Царь Иудейский», но избранное общество ходило на репетиции. После революции её поставили.

Сопротивлялись иерархи проникновению в семинарии, училища светской литературы — читали под партами. Какие бесы крутили головы российского молодняка?  «Весь мир насилья мы разрушим». Какого насилья? Причём так накручивали, что всё во имя народа. Народа не спросив, хочет ли он свержения царя. Пошли в народ? Народников вязали, сдавали в участки. Не вышло с хождением. Тогда за бомбы.

И главный таранный удар был по престолу. В этом всё. В природе святой Руси заложена монархия. Русь возглавляет Божий помазанник. И Вселенское назначение Руси — хранить Веру Православную. Вот этому была страшная, почти непрощаемая измена. И что скулить?

Если мир хочет жить дальше, Россия должна вернуться в образ Православного царства.

Конечно, обидно, что досталось нам какое-то межеумочное время. Везде ложные маяки,  лживые ценности, в основном, материальные. Но  жить все равно надо, пока Бог смерти не даёт. И все равно Россия спасётся.

ПлохоПриемлемоСреднеХорошоОтлично (1 votes, average: 5,00 out of 5)
Загрузка...

Оставить комментарий

В комментариях не допускается хула на Церковь, пропаганда ересей и сект, оскорбления авторов и участников дискуссии.

XHTML: Вы можете использовать эту разметку: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

 Подпишись на RSS

Рассылка новостей. Введите адрес электронной почты:

Наш информационный партнёр:

МолитвослоВ.BY

Поддержите наш сайт:

WebMoney: R373636325914; Z379972913818; B958174963924